Воздушный корабль вспарывал ночную тьму грохотом турбин. Современная машина отлично слушалась рулей. Все бортовые системы работали нормально. Но рейс был трудным.
Скоро должны были заблестеть огни родного аэродрома — конечная гавань, где умолкнут турбины и люди снимут с себя напряженность и усталость полета.
Пилот нахмурился:
— Володя, что в эфире?
— Командир, в эфире кошачий джаз.
— Ну-ка включи.
В наушники ворвались визгливые вопли и звуки гитары:
Гитара замолкла, но тот же наглый голос продолжал:
— Внимание, внимание, говорит радиостанция «Король эфира». Сейчас вы услышите песни Владимира Высоцкого…
Пилот дернул головой, словно отгоняя назойливую муху:
— Выключи, черт знает что!
Помедлив, добавил:
— Идем на посадку.
* * *
Радиостанция «короля» работала на полную мощность. Включив песни Высоцкого, он пошел на кухню, выловил из банки маринованную помидорину, отрезал кусок булки. Не переставая жевать, порылся в ящике, отыскал новую кассету. Хотел поставить, но передумал. Ему снова захотелось куролесить. Он выключил магнитофон и загорланил под гитару, притопывая в такт ногой…
* * *
В аэропорту ждали зачехленные «Жигули» штурмана. Не спеша развязали шнуры, скатали брезент. Он был мокрый и тяжелый. Уложили его в багажник. Видно было, как машина просела под его тяжестью.
— Закурим? — Пилот предложил сигареты.
— Я бросил, — отказался штурман.
— Молодец, Володя, — похвалил командир, — когда-нибудь и я брошу.
Постояли молча — крепкие, уверенные в себе, знающие дело летчики.
В небе их объединяло короткое, энергичное слово «экипаж». Здесь, на земле, они были товарищами, готовыми помочь друг другу, поделиться последним. Машина принадлежала штурману, но каждый из них считал ее почти своей.
— Разреши, я сяду за руль, — Пилот протянул руку за ключами от замка зажигания.
— Может быть, я поведу, командир, — возразил штурман.
— Еще накатаешься, хочу немного расслабиться после полета.
— Дорога скользкая, тут не очень-то расслабишься.
После дождя асфальт был покрыт слоем глины.
— Ничего, зато здесь нет кошачьего джаза. Как думаешь, знает этот шалопай, что мешает работать?
— Если сумел соорудить мощный передатчик, — значит, башковитый, должен знать.
— Ладно, поехали. — Пилот сел за руль. Завел мотор. Подождал, пока он прогреется. Не спеша пристегнул ремень безопасности. Включил передачу и, плавно прибавляя газ, отпустил сцепление.
Замелькали придорожные фонари. Мокрый асфальт стремительно полетел под колеса. Стрелка спидометра уверенно пошла вправо. Пилот встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху:
Поворот! Удар! Брызги стекла. Машина замерла у замшелого ствола. Корявый сук застрял в кабине. Авария произошла недалеко от аэропорта.
* * *
Ночью нас с мамой разбудил тревожный стук в дверь. Я всегда спал крепко, но на этот раз почему-то сразу вскочил на ноги и пошел к двери.
— Не надо, Боря, я сама открою.
Мама накинула халат и подошла к двери.
— Кто там?
— Шофер из аэропорта, вас просят срочно приехать. Машина внизу.
Я выглянул в окно. У нашего подъезда стояла черная «Волга».
— Хорошо, я иду.
Мама поспешно одевалась. Я видел, как дрожат ее руки.
— Мама, можно я с тобой?
— Оставайся дома, Боря.
— Что-нибудь с папой?
— Не знаю.
Мне стало страшно.
— Я не хочу здесь оставаться. Я тоже с тобой.
Мама поняла мое состояние.
— Ну, хорошо.
Чуть не бегом мы спустились к машине.
Я никогда не забуду эту поездку.
— Скажите нам, что произошло, — в который раз допытывалась мама у шофера.
— Не знаю, я с дежурной машины, куда пошлют — туда еду, — ответил он.
Но мне казалось, шофер говорит неправду, потому что он боялся встретиться с нами взглядом.
В темноте засверкали огни аэропорта. «Волга» подкатила к боковой двери. «Служебный вход», — прочитал я. С замирающим сердцем мы прошли длинным коридором. Путь нам преградил высокий мужчина, которого я где-то видел раньше. Поверх летной формы на нем был накинут белый халат.
— Туда нельзя, — остановил он нас.
— Это жена, — пояснил шофер.
— Извините.
Мы вошли в ярко освещенную комнату, на столе стояли носилки, на них лежал отец.
— Папа! — закричал я и бросился к нему.
Он узнал нас, попытался улыбнуться. Его бледное лицо было наполовину закрыто повязкой. Мы с мамой прижались к носилкам. И я заплакал навзрыд. Помню только, как носилки поднялись, меня отстранили.
— Что с ним, доктор? — мама схватила врача за руку.
— Успокойтесь. Не буду скрывать, положение тяжелое, но не безнадежное.
— Он будет жить?
— Мы сделаем все, от нас зависящее.
Летчик в белом халате, тот что повстречался нам у дверей, бережно взял маму под локоть и повел к машине.
