— Но, падрино[12] — испуганно сказал мальчик, — я не могу пойти туда один. Я боюсь темноты, я боюсь ночи.
— Не бойся темноты, ибо темнота — это источник самой жизни. И ночи не бойся, ибо ночь — твой друг, который приносит с собой отдохновение, — сказал старый бабалао. — Научись гулять с ночью, и она станет тебе верной подругой.
Мальчик не смог понять смысл мудреных речей старика и спросил его:
— Ты хотел сказать «гулять ночью, в ночи»?
— Нет, сынок, не «ночью» и не «в ночи», а «с ночью».
Пройдет еще немало времени, прежде чем мальчик поймет значение слов, которые сказал ему жрец в ту темную волшебную ночь. Всю ночь малыш должен был провести в одиночестве посреди священной рощи недалеко от дома своего падрино, общаясь с духами леса. То была часть ритуала, предшествующего посвящению кариоча. Старик пытался внушить своему юному подопечному уважение к природе. Сантеро относятся к природным явлениям как к живым существам не в силу своей невежественности и наивности, а из-за того, что таким образом они могут подчеркнуть взаимосвязанность всего происходящего на Земле. Через несколько дней мальчик встретил своего падрино в местечке под названием Мантилья.
Казалось, не было ничего необычного в том далеком субботнем вечере, когда мы с мамой собирались на церемонию. Балкон нашей квартиры на одиннадцатом этаже выходил на Гаванскую гавань. С него нам было видно затянутое тучами небо. Отец мой, известный медик, был в это время на одном из своих врачебных совещаний. Наш шофер Рамон уехал вместе с ним. В коридоре хозяйку дома с важным видом ожидал Андрее, степенный бородатый мулат[13], который время от времени заменял Рамона. «Машина готова, сеньора», — сообщил Андрее. Через несколько минут «бьюик» моей матушки выехал из подземного гаража. Мы направлялись не в модные магазины и не в парк на берегу озера — излюбленное место наших субботних прогулок. Наш путь лежал на окраину Гаваны, к местечку под названием Мантилья. От Мантильи до района, где мы жили, было совсем недалеко. Но религиозные, социальные и расовые различия между белыми жителями богатого, аристократического анклава, известного как Эль-Ведадо («запретная зона»), и преимущественно черным, нищим населением Мантильи были невероятно велики. Когда большой черный «бьюик» оставил аккуратно вымощенные бульвары Эль-Ведадо позади и покатил по кроваво-красной грязи мантильских улиц, трое находящихся в машине людей сбросили с себя личины. Андрее был уже не тем шофером, который несколько минут назад вывез на прогулку свою богатую хозяйку и ее маленького сына. Он превратился в старшего сантеро, вводящего свою младшую сестру и ее ребенка в мир пульсирующих ритмов и магии, в мир, такой же далекий от Эль-Ведадо, как Лагос от Мадрида.
В тот день прошел сильный дождь. Красная глина мантильских дорог стала вязкой, как овсяная каша. В конце концов Андрее остановил машину и сказал, что последние 50 метров до дома Аманды, который мы уже увидели через просвет между кустами, нам придется пройти пешком. К городу подступала ночь, и небо было таким же красным, как земля под нашими ногами. Андрее счел это знаком того, что Чанго, ориша молний, собирался в эту ночь заявить нам о своем царственном присутствии (красный — это символический цвет Чанго).
Аманда была сантерой (жрицей), в чьем бембе мы собирались принять участие (бембе — это пир, который устраивает сантеро или сантера в честь какого-либо ориши, чтобы отблагодарить его за оказанные услуги). Владения Аманды состояли из большого прямоугольного деревянного строения с крышей из рифленого железа и четырех домиков поменьше, крытых соломой, которые были расположены попарно с каждой стороны большого дома. Посреди полукруга из этих пяти строений находился куполообразный мавзолей высотой примерно 120 сантиметров. То был дом Элеггуа, ориши, который охраняет дверные пороги и властвует над тропами. Расположившись в самом центре двора, Элепуа стоял на страже иле (хозяйства) Аманды.
Очевидно, той ночью не одна Аманда устраивала в Мантилье бембе для ориш. Приблизившись к большому дому, мы различили доносящиеся со всех четырех сторон света неустанный барабанный бой и пение. В эту полифонию вливался лягушачий хор, создавая в сочетании с барабанами и песнопениями необыкновенно красивую, неземную симфонию. В большой гостиной уже собрались около двадцати пяти человек. Это были в основном чернокожие женщины. Они оживленно болтали между собой и смеялись. Обычное празднество, за исключением двух нетипичных фактов: почти все были одеты в белое и никто ничего не ел и не пил — угощение было предложено гостям позже.