Я снова схватил весло и попробовал добраться до берега. Я не мастак грести, даже если сижу на двух веслах, ну а с одним веслом получалось невесть что: я хотел повернуть лодку в одну сторону, она шла в другую, а течение уносило меня все дальше и дальше от пристани. Убедившись, что я прямехонько плыву к устью, я рассудил, что незачем делать глупости - надо позвать на помощь. И принялся кричать что есть мочи.
Меня услыхали мастаки из домика, где приводят в чувство утопленников. Они тут же спустили на воду свою лодку, в два счета настигли меня и взяли на буксир. Пять минут спустя мой хозяин и девушка лежали на подстилке рядышком, как селедки в банке.
На вопрос, не утопленник ли я, пришлось ответить отрицательно, но все же я выразил желание глотнуть чего-нибудь спиртного; в самом деле, мне необходимо было подкрепиться: ноги у меня были как ватные.
Мой хозяин первый открыл глаза. Он бросился мне на шею... Я рыдал, смеялся, утирал слезы... Бог ты мой, до чего бывает глуп человек!..
Господин Эжен повернул голову и заметил девушку, которую как раз приводили в чувство.
"Плачу тысячу франков, друзья, - сказал он, - если девушка очнется. А ты, Кантийон, мой друг, мой отважный спаситель (я, все еще плакал), подай нам кабриолет".
"А ведь и правда! - вскричал я. - Про Коко-то мы забыли!"
Можете мне поверить, что я бросился бежать со всех ног. Добираюсь до того самого места... Ни кабриолета, ни лошади, - ее и след простыл. На следующий день полиция отыскала Коко: какой-то любитель лошадей присвоил себе нашего конягу.
Возвращаюсь к хозяину и говорю:
"Никого и ничего".
"В таком случае возьми извозчика", - отвечает он.
"А что с девушкой?"
"Она чуть пошевелила ножкой".
"Великолепно!" - восклицаю я.
Привожу извозчика. За это время девушка окончательно пришла в себя, но говорить еще не могла. Несем ее в карету. "Извозчик, - приказывает г-н Эжен, - на Бакскую улицу, дом тридцать один, да поживее".
- Эй, хозяин, приехали! Дом пятьдесят восемь, здесь живет мадемуазель Марс.
- Разве твоя история кончена?
- Кончена? Какое там!.. Я и четверти ее не рассказал, так, самую малость, все еще впереди.
Его история и в самом деле не была лишена интереса. Мне надо было высказать только одно пожелание нашей великолепной актрисе: видеть ее на сцене в 1831 году такой же божественной, какой она была в 1830-м. Десять минут спустя я уже был в кабриолете.
- Продолжай свой рассказ.
- Скажите прежде, куда вас везти?
- Безразлично, поезжай, куда хочешь. Так ты говорил...
- Да, моя история! Мы остановились на словах: "Извозчик, на Бакскую улицу, да поживее".
На мосту наша девушка вторично лишилась чувств.
Хозяин высадил меня на набережной, велев позвать его домашнего врача. Выполнив приказание, я нашел мадемуазель Марию... Я говорил вам, что ее звали Марией?
- Нет.
- Так, вот, это имя и было дано ей при крещении. Я нашел мадемуазель Марию в кровати, а у ее изголовья уже дежурила сиделка. Не могу выразить, до чего наша девушка была хороша: лицо бледное, глаза закрыты, руки сложены крестом на груди. Она походила на божью матерь, в, честь которой была наречена, к тому же бедняжка была беременна.
- Так вот почему она бросилась в воду, - заметил я.
- То же самое сказал и мой хозяин врачу, когда тот объявил ему эту новость. Ведь мы-то ничего не заметили. Врач дал ей понюхать какой-то флакончик; вовек не забуду этого флакончика. Представьте себе, его оставили на комоде, а я, дурак этакий, подумал: наверно, аромат у него замечательный, раз он привел девушку в чувство. Слоняюсь я возле комода как будто ни в чем не бывало и, улучив момент, когда никто на меня не смотрит, вынимаю из флакона обе пробки и подношу к носу. Вот так понюшка! Мне показалось, что я втянул в нос сотню иголок. Ладно, думаю, больше меня на этом не поймаешь. Слезы так и хлынули у меня из глаз. Увидев это, г-н Эжен сказал:
"Утешься, мой друг, доктор отвечает за ее жизнь".
А я твержу про себя: "Может, он доктор и первоклассный, но если я заболею, нипочем за ним не пошлю".
Между тем мадемуазель Мария пришла в себя и, оглядев комнату, прошептала:
"Как странно... Где я? Ничего не узнаю..."
"Естественно, - отвечаю я, - по той простой причине, что вы никогда здесь не были".
"Помолчи, Кантийон", - говорит мне хозяин и тут же обращается к девушке; а он-то умел разговаривать с женщинами.
"Успокойтесь, сударыня, - говорит он, - я буду ухаживать за вами с преданностью брата, а когда вы поправитесь настолько, что вас можно будет отправить домой, я немедленно перевезу вас отсюда".
"Так значит, я больна? - удивленно спрашивает она, затем, собравшись с мыслями, восклицает: - Да, да, вспомнила, я хотела! (Тут у нее вырвался стон.) И это, очевидно, вы, сударь, спасли мне жизнь. О, если бы вы знали, какую гибельную услугу вы оказали мне! Какое горестное будущее уготовило ваше самопожертвование незнакомой вам женщине".
Теребя свой нос, который по-прежнему горел огнем, я внимательно слушал их разговор, не пропуская ни единого слова, и потому пересказываю вам все в точности, как оно было. Мой хозяин утешал девушку на все лады, но она только твердила:
