-- Ночью надо отправить охотников, чтоб забрали оружие и сняли кольчуги с убитых,-- говорил он Качи-Гирею и Умар-беку, сидящим возле него у ярко пылающего костра.
-- Ночью можно и в крепость прорваться,-- высказал смелое предположение Умар-бек.
-- Нет, многих положим, а чего добьемся? Возьмем их измором. Сколько у нас убитых?
-- У меня лишь трое легко ранены,-- сообщил один. Другой кивнул головой, подтверждая, что и среди его людей обошлось без потерь.
-- Вот и ладно,-- потер ладони Едигир,-- так и воевать надо. Пусть воины шалаши ставят и греются по очереди. Направьте побольше народа, чтоб валили деревья. Будем засеки на дорогах делать. Не выпустим их из этой ловушки ни одного. Я это им обещаю! -- потряс он кулаком в сторону крепости.
К ним подошла, мягко ступая по неглубокому снегу, Зайла-Сузге и, стряхнув снег с шапки Едигира, наклонилась к нему, прошептала так, чтоб не слышали остальные мужчины:
-- Когда за сыном поедем?
-- Подожди малость,-- смущаясь своих беков, Едигир отодвинул ее рукой,-- столько ждали и еще подождем.
-- Тогда отпусти меня одну,-- не сдавалась она.
-- Нет,-- хан был неумолим,-- сейчас они всполошатся, как блохи на обгорелой шкуре, и начнут рыскать по округе. Не искушай судьбу...
-- Иркебай идет! -- раздался крик дозорного.
Тот, успевший уже обсушиться, медленно подходил к костру, а за ним четверо воинов вели со связанными сзади руками пленного Алтаная. Лицо у ханского башлыка было бледно от потери крови, и он с трудом шел, стараясь не упасть на глазах врагов. Смерти он не боялся, ведь всю сознательную жизнь и ходил и спал с ней в обнимку. Раз пришло время, значит, так тому и быть. Единственное, о чем жалел, что не погулял вволю и умрет не в родном ауле, где лежат все мужчины его рода.
И Едигир и Зайла-Сузге узнали старого башлыка, и каждый воспринял его пленение по-своему: Едигир с радостью, что ближайший сподвижник его главного врага находится у него в руках; Зайла с грустью подумала, что так же связанного могли привести к этому костру и ее брата, а выбирать меж двух любимых ею мужчин не так-то легко.
"Зачем эта война мужчинам? -- подумалось ей.-- Неужели когда-то люди начнут жить без убийств и не будет страданий?"
...Когда Кучуму доложили, что Алтанай или погиб в подготовленной коварными сибирцами ловушке на реке, или взят в плен, то он в бессилии с ожесточением заскрежетал зубами.
-- Что же я без тебя делать стану, старый вояка? На кого опереться, кому довериться?
Они находились в шатре вместе с Карачой-беком и двумя шейхами, неторопливо и сосредоточенно перебирающими четки.
-- Аллах велел мстить за гибель ближних,-- не поднимая глаз, проговорил один из них.
-- Всех идолопоклонников надо вырезать под корень, пока они не признают истинной веры и не примут слова пророка нашего Магомета: "Поклоняйтесь Аллаху, бойтесь его и повинуйтесь мне". А кто не примет этих слов, тот познает смерть,-- степенно добавил второй, помоложе.
Карача взглянул на Кучума и отметил про себя, что теперь у хана остался лишь один советник и исполнитель, он, Карача-бек, а значит, близок тот день, когда он из безродного улусника станет главным человеком в Сибирском ханстве. Чуть помолчав, не желая перечить шейхам, которым никогда не возражал и сам Кучум, он заговорил туманно и намеками.
-- Наш народ живет в темноте и неверии в божественное. Им ближе лесные боги, которых можно и наказать и попросить о мелкой услуге. Темным народом легче управлять.
-- Может, ты и прав, Карача, но, только соединив всех людей моего ханства в единый кулак и дав им веру в единого и всемилостивого Аллаха, можно думать о единстве ханства. Пусть они верят хоть болотным, хоть небесным или иным духам, но Аллах должен быть един для всех, а хан есть единственный наместник его на земле.
-- Прости, хан, но и в твоем войске не было единства, хотя все они верили в Аллаха.
-- Воздается только за то, что сделано,-- все так же тихо ответил Караче старый шейх.
-- Хан, твои верящие в Аллаха начальники предали тебя. Сперва сбежал молодой стервец Сабанак, а сегодня сдался в плен пьяница и бабник Алтанай. А ведь ты им верил!
-- Тьфу на твои поганые слова! -- вскочил Кучум на ноги.-- Я и сейчас им верю, и моли своих богов, что ты пока еще жив. Еще раз услышу столь грязные слова, прикажу отрезать твой поганый язык.
-- Говорить правду всегда труднее, нежели льстивые слова,-- потупился визирь,-- но раз мне приказано молчать, то я закрою свои уста.-- И Карача поднялся, приняв обиженный вид, чтоб выйти из шатра.
-- Погоди,-- примирительно произнес Кучум,-- я не отсылал тебя, побудь здесь. Нужно еще решить, как поступать дальше.
-- Я уже сказал Ата-Бекиру, чтоб был готов ночью уйти из городка и пробираться за подмогой.
-- А какой смысл сидеть нам в этом вороньем гнезде, продуваемом всеми ветрами, и ждать, когда проклятые сибирцы возьмут нас голыми руками? Если они еще не перекрыли все дороги, то завтра непременно сделают это. Надо уходить отсюда.
-- Но куда? -- с удивлением воззрился на него Карача.
