Ивану Васильевичу не так давно перевалило за пятьдесят, и недуги, словно только и ждавшие удобного момента, враз повыскакивали, навалились на царя. Выпадали волосы, крошились зубы, кровоточили десна, а самое неприятное -- начались боли в ногах, опухавших за ночь так, что нельзя было и сапоги натянуть. Забыл Иван Васильевич про пиры и частые охоты с многодневными отлучками из дворца. Но деятельная натура не позволяла ему успокоиться и он отводил душу в шахматной игре с Годуновым или Бельским; собирал сказителей, волхвов, учил сына Федора как править государством, писал грамоты соседним государям.
Сейчас, услышав о взятии Сибири казаками, отнесся к этому без особого интереса. Если бы несколько лет назад, когда кровь еще играла в нем, то, может, и возликовал бы. Но сейчас не радовало неожиданное известие.
-- На кой она мне теперича, Сибирь эта, -- прошепелявил он, пока Годунов пытался вспомнить, кто таков атаман Ермак.
-- Что сказать изволил, государь? -- вытянул к нему шею боярин.
-- Чего с Сибирью делать станем? Устал я от дел всяческих...
-- Народ надо к присяге привесть, ясаком обложить, воевод отправить.
-- И к присяге приводили уже, и ясаком обкладывали, а что толку? Все меж пальцев, все в землю уходит, словно вода. Банька истоплена? -неожиданно переключился на другое государь.
-- Не узнавал пока. Верно, истопили уже, -- часто заморгал длинными ресницами Годунов. -- Посольство принять бы надо... Как положено...
-- Примем, коль жив буду, -- прокряхтел, тяжело поднимаясь, Иван Васильевич. -- Все сделаем, -- похлопал легонько по плечу кинувшегося к нему на помощь боярина. -- Дай только в себя приду. Ох, грехи мои тяжкие...
Казаков поместили на житье в Чудовом монастыре внутри Кремля. Сунулись в первый же день пойти в город, но были остановлены стрельцом.
-- Не велено пускать, -- заслонил он дорогу бердышом. -- Сидите себе и не рыпайтесь.
Прошло две недели, пока им не сообщили, что завтра пойдут к самому царю докладывать о сибирских делах. Почистились, принарядились. Но против ожидания близко к царскому трону допущены не были. Даже рта открыть не дали, не слышали и царских благодарственных слов. Говорили бояре и думные дьяки. Правда, вынесли каждому по дорогой шубе и обещали деньги на обратный проезд. Высокий горбоносый боярин сказал им с важностью:
-- Заслуги ваши царь учтет и помощь окажет. Будет направлен в Сибирь воевода и стрельцы с ним. Вам же следует дождаться его и выступить совместно. Да, еще вины за разбой, -- спохватился боярин, -- государь казакам прощает. Так и передайте всем.
Вернувшись обратно в монастырские кельи, Черкас Александров скрежетал зубами, кипел яростью:
-- Мы тащились в Москву, будь она трижды неладна, как калики перехожие. На-те вам Сибирь, примите. А они тут кочевряжатся, в глаза не глядят. Воеводу нам в помощь отправят. Тьфу на них!
-- Не горячись, -- успокаивали его, -- мы свое дело сделали. Отдохнем, покормимся царским харчем и обратно к своим подадимся.
Воеводою в Сибирь назначили князя Семена Дмитриевича Волховского, ведущего свой род от Рюриковичей, человека тихого и осмотрительного. Был он до этого вторым воеводою в Курмыше, повоевал с поляками и шведами. Взрослые уже сыновья его, Василий и Михаил, несли службу по разным городам, но узнав об отъезде отца, немедленно помчались в Москву, проститься. Княгиня рыдала, заламывая руки, словно на казнь провожала мужа.
-- Да будет тебе, -- успокаивал ее Семен Дмитриевич, -- чего раньше смерти хоронишь? Живой ведь поди пока.
-- Вот то-то и оно, что пока, -- сокрушалась княгиня, -- в басурманскую страну идешь. Чего ж помоложе кого не сыскали?
Сыновья отмалчивались, понимая, что словами не поможешь, а слезы лить с детства были не приучены.
Из Москвы отправились на Казань, а там по Волге, Каме на Пермь, где должны были набрать для сибирского воеводы стрельцов и других охочих людей для похода в дальние земли. По царскому указу, Строгановы готовили речные суда, провизию. Воинских людей набрали две с половиной сотни и без потерь к началу зимы прибыли в Кашлык. Начальными людьми над стрельцами были поставлены Иван Киреев и Иван же Глухов.
* * *
...Казаки успели обжиться на ханском холме, срубили по краям городка четыре просторных избы, частенько выбирались на охоту или рыбалку. Лето провели в плавании по Иртышу и Оби, где обложили данью многие городки, привели к присяге князей, набрали добрых мехов столько, что в пору и торговать ими было. Только не побереглись казаки в том походе, плыли открыто, словно на свадьбу правили. Подкараулили их лихие люди и с высокого берега застрелили из луков несколько человек, а среди них и есаула казачьего Никиту Пана. Там их и схоронили, пропели вечную память.
Ермак пригласил к себе в избу князя Волховского с помощниками, кликнул своих есаулов.
-- Рассказывайте, -- кивнул он воеводе, когда все расселись по лавкам, -- с чем пришли, какой наказ царев до нас будет.
Волховский прокашлялся и заговорил негромко:
