Еще через неделю не смог встать утром князь Болховской. Осенью уехал в Москву вместе с Иваном Грозой сопровождать пленного Мухамед-Кула княжеский помощник Киреев, и стрельцами командовал Иван Глухов. Он и сообщил Ермаку, что воевода совсем плох.
-- Что же раньше молчал? Язык проглотил?
-- Да так есть хочется, что хоть язык собственный на похлебку вари, -слабым голосом отшутился тот.
Атаман откинул тяжелую меховую полость, укрывавшую Волховского, и увидел раздувшиеся ноги того, посиневшие ступни.
-- Батюшку мне позовите, -- попросил князь негромко. -- Исповедоваться перед смертью хочу.
-- Да подожди, князь, умирать. Скоро лето придет. Пробьемся к реке, рыбы наловим, ушицы сварим. Погоди...
-- Кто на Москве окажется, пусть саблю мою и доспехи сыновьям передадут, -- не слушая Ермака, наказывал Волховской.
Позвали отца Зосиму, оставили их одних. Батюшка долгое время не выходил, а потом, приоткрыв дверь, велел позвать Ермака. Тот появился быстро, наклонился над воеводой, который с трудом прошептал:
-- Извини, атаман, что подвел тебя... Лишних едоков привел на ваши головы... Прости...
Ермак вышел из избы, держа шапку в руках. Собравшиеся у крыльца стрельцы и казаки все поняли и стянули шапки с голов. Умершего воеводу положили до весны в погреб, чтоб не долбить мерзлую землю, не тратить понапрасну силы.
И почти каждый день кто-то в городке не мог встать утром и, пролежав в забытьи полдня, тихо умирал. Сыновья Соуз-хана не отходили от отца, который лежал в полузабытьи уже неделю. Они варили ему похлебку из сосновых иголок, насобирали под снегом обглоданных рыбьих костей и с ложечки кормили муторно пахнущим варевом. Но он даже не желал открывать рот. Кожа на нем обвисла, выпирали острые кости. Шарип и Набут тихонько плакали, глядя на отца. В один из дней ему кажется стало лучше и он открыл глаза, увидел лица сыновей и тихо одними губами залепетал:
-- Похороните меня на родовом кладбище рядом отцом и дедом...
-- О чем ты, отец, -- запротестовали сыновья.
-- Тише, не мешайте мне, -- остановил он их. -- Если останетесь сами живы, то уходите из этих краев...
-- Куда идти? Ведь здесь наш дом...
-- Не знаю куда, но уходите отсюда. Это моя последняя просьба... -- Он закрыл глаза и вскоре перестал дышать.
Тогда Сабанак, сам едва передвигая ноги, пришел к Ермаку и, долго отдуваясь, попросил:
-- Отпусти меня, атаман. Если не вернусь, то знай, не предал вас. Отпусти...
-- Иди куда знаешь, -- махнул тот рукой.
Сабанак выбрался из городка через небольшую калитку и его не было до вечера. Уже в сумерках он вернулся обратно, опираясь одной рукой на копье, а в другой руке держа зайца-беляка. Его добычу варили в огромном казане, оставленном еще воинами Кучума. Собрались все, кто мог сам передвигаться. Чуть похлебали и понесли в мисках еду обессиленным казакам и стрельцам. Теперь каждый день под началом Сабанака осторожно пробирались в лес по нескольку человек охотников, ставили петли на зайцев, иногда удавалось поймать глухаря или тетерева.
Как только вскрылась река, Ермак выбрал полсотни казаков, что могли держаться на ногах, и велел им сделать вылазку, назначив главными Матвея Мещеряка. Ночью они прокрались вдоль русла маленькой речушки Сибирки, впадающей в Иртыш, ударили по обложившим их татарам. Те навалились на казаков, рассчитывая взять их, полуживых, голыми руками. Тогда открылись ворота Кашлыка. Из них шли, поддерживая друг друга, во главе с Ермаком все, кто пережил голодную зиму. Их глаза полыхали неукротимым огнем, в руках сабли наголо. Даже сраженные татарской стрелой они продолжали ползти вперед, пытаясь схватить врага за горло, сдавить, умереть вместе с ним. Татарские воины дрогнули, начали отступать, а потом побежали, не обращая внимания на злобные выкрики сотников. Последним отходил Карача-бек. Он не думал о потерях. Гораздо важнее было то, что силы казаков были на пределе. Это он видел своими глазами. "Долго они теперь не продержатся, -- думал он злорадно, -- то чего нельзя добиться силой оружия, сделает голод..."
Ермак, собрав оставшееся воинство, оглядел каждого с грустной улыбкой, спросил:
-- Выдюжили зиму? Отогнали врага? Как дальше жить станем?
-- А как скажешь, атаман. Коль такую зиму пережили, то и другие не так страшны будут, -- отозвался неунывающий Гришка Ясырь.
-- Спасибо ему, -- указал Яков Михайлов глазами на Сабанака, -выкормил нас. Не он бы, так и до весны не дотянули.
-- Это точно, -- Ермак неожиданно стал снимать с себя панцирь, что был когда-то подарен ему царем, -- получи от меня на добрую память.
Сабанак растерянно заулыбался, хотел было отказаться, но подбадриваемый выкриками казаков принял дар из рук атамана и, поклонившись всем, ответил:
-- И вам спасибо. Спасибо, что приняли, поверили... Своим признали... Почти что русским с вами стал.
-- Кто с нами из одного котла хлебает, зла за пазухой не держит, тот и русский, наш значит, -- хлопнул его по спине Гришка Ясырь.
Позже хватились сыновей Соуз-хана, но их не было ни среди живых, ни среди убитых.
