Василий Ермак сидел в пустом курене, где кроме оружия и пары горшков ничего другого не было. Сидел, вырезая по давней привычке из куска дерева какую-то фигурку, сосредоточенно хмуря лоб, уйдя в себя, в занятие, горестно размышляя о неудачах, постоянно преследующих его. Не заметил, как открылась дверь и в курень вошли бочком Яков Михайлов и Гавриил Ильин. Сзади них кто-то еще шумно дышал, невидимый за спинами передних.
-- Здорово, казаче, -- улыбаясь, заговорил Яков, и по крепкому винному запаху Василий понял, что тот изрядно пьян, -- решили заглянуть к тебе. Не ждал?
-- Проходите, -- безразлично отозвался Василий, -- садитесь, где можете.
-- Да мы не одни, -- чуть качнувшись, проговорил Михайлов, перешагивая через ноги хозяина и ища место, где можно было бы присесть.
-- Думаем, сидит наш атаман и не с кем слова доброго сказать, перемолвиться, -- зычно пробасил Гаврила Ильин и махнул в сторону стоявших сзади двух казаков, также едва державшихся на ногах, -- вот, привели с собой Ваньку Кольцо да Микитку Пана. Не знаком?
-- Как не знакомы, виделись. Меня всякая собака и на Дону, и на Волге знает, признает, -- отозвался Иван Кольцо и плюхнулся на лавку.
-- А меня Микитой звать, -- хлопнул Василия по плечу приземистый, слегка округлый казак с выбивающимся из-под шапки чубом-оселедцом. Его мягкий говор выдавал уроженца запорожских или черкасских земель, а небольшие хитрые глазки, пытливо мерцающие из-под кустистых с рыже-медным отливом бровей, говорили о недюжинном уме и смекалке. Сам Никита Пан в движениях был проворен и точен. Достав из походной торбы глиняный кувшин с вином, поискал глазами, куда бы его поставить, сдвинул со стола неубранную посуду и аккуратно пристроил сосуд с драгоценным напитком с краю. -- Говорили мне казаки про тебя, мол, хорошо к ногаям сбегали с тобой...
-- Это точно, -- замотал согласно головой Яков Михайлов, -- знатный косяк угнали у косоглазых и сбыли хорошо.
Василий ждал, что переведет разговор на дележ добычи с Богданом Барбошей, но Яков и не вспомнил об этом.
-- Слышь, чего скажу, -- стукнул он кулаком по столу, -- скачем мы с ним, с Ермаком по степи, табун впереди себя гоним, а у меня одна мысля в башке сидит...
-- Признавайся, какая, -- ехидно подмигнул всем Иван Кольцо, -- поди, думал, как бы вместо кобылиц тех да баб табун гнать. Да? Долго бы ты его гнал, точно... -- все дружно засмеялись, но Яков лишь отмахнулся от них и пьяно глянул на Никиту, сделал знак рукой в сторону глиняных кружек, мол, наливай, чего тянешь, и продолжал. -- Мысля, значит, сидит такая: нагонят нас сейчас ногаи, зачнут сечь... А кругом степь, деваться некуда...
-- Струсил, казачок, струсил, -- ершисто подвел его Кольцо.
-- А ты бы не струсил? -- взъерепенился Яков. -- Храбер тот бобер, что в хате сидит, на нас не глядит. Чего же с нами не пошел, коль удалец такой?! -- закончил с вызовом. -- Только и можете с Барбошей что по Хопру, по Медведице шарить, ждать, когда какой купчишка заплутает, тут вы молодцы против овцы, а супротив молодца и сам овца.
-- Да, мы такие,-- нимало не смущаясь, ответил Кольцо.
-- Зря мы тогда вам половину свою уступили, -- запоздало вздохнул Гаврила Ильин, -- могли бы и не отдать.
-- И не отдавали бы. Я б так нипочем не отдал, -- похоже было, что Ивана Кольцо ничем не прошибить. Он лишь посмеивался и легко отшучивался.
-- Ладно, чего собачиться, -- стал раздавать кружки с вином Никита Пан, -- Мы выпить пришли с хорошим человеком, а вы, словно бабы, лясы точите. Айдате-ка выпьем за волю нашу, за Дон-батюшку, Волгу-матушку, что нас приютили, хлеб-прокорм дают...
-- Не, не стану пить, -- Кольцо поставил свою кружку на стол.
-- Чего так? -- удивился Никита, успевший уже отхлебнуть полкружки.
-- За баб красивых выпью, а за всякие разности пить, что ты тут гуторишь, не стану. Кто желает за баб выпить, чтоб нас любили? -- поднял свою кружку и обвел всех почти трезвым взглядом. И трудно было понять, шутит он или действительно у него на уме лишь бабы... Но все казаки подхватили кружки, дружно гаркнув:
-- Аида за баб! Чтоб любили, тешили! -- и мигом осушили кружки. Никита тем временем вытащил из торбы полкаравая ржаного хлеба, две сушеные желтоватые подсоленные рыбины, плюхнул их рядом с кувшином и первый, отломив изрядный кусок хлебного мякиша, сунул в рот, принялся сосредоточенно чистить одну из рыб, протянув вторую Ермаку.
-- Завсегда только за баб и пью, -- пояснил меж тем Кольцо, отерев длинные, усы двумя пальцами. -- Не за царя же пить.
-- Дурак ты, Ванька, -- погрозил пальцем в его сторону захмелевший Яков Михайлов, -- без царя бы и Руси не было. А не было бы Руси, так и нас, поди, не было бы. Турки, крымцы, ногаи, ляхи нас бы мигом полонили, в свою веру обратили.
-- Вот ты дурак и есть, -- беззлобно отозвался Кольцо, бесцеремонно отламывая рыбье брюшко прямо из рук Никиты Пана, который только проводил его взглядом, но ничего не сказал и лишь чуть подвинулся в сторону, впился острыми зубами в рыбью спину. -- Царь на что дан?
