Многие из тех, кто профессионально занимается врачеванием, однажды начинают понимать, что не все болезни заразны. Многие из них заразительны. Причём, чем толще пациент, тем заразительней болячка. Значит, лечиться нужно всем, но доктор кто?
«Итак, моя жена коммунистка. Была ею, есть и будет есть. Отчего развод стал фактом. Бывшая жена… Бытие укрепляет сознание, правда, разумное бытие. А неразумное бытие сознание, наоборот, разваливает и бытие не укрепляет, ибо оно становится порочным, зацикливаясь само на себе», – так размышлял я, молодой повеса, лёжа на полке двухместного железнодорожного купе, проездной билет в котором она, бывшая жена моя, приобрела со слезами, в качестве последнего подарка, поскольку я категорически отказался от раздела жилья и имущества. Неоткрытая бутылка портвейна, подрагивающая на столе, также купленная за её счёт, ожидала попутчика, ожидала, но не дождалась. Жена так и сказала, с большевистской прямотой:
– Возьми, выпьешь по дороге с кем-нибудь.
Путь оказался недолог, никого ко мне не подселили. Винная посудина опустела незаметно, как-то сама собой.
Попытка построить коммунизм в отдельно взятой нашей с ней квартире провалилась с треском. Супруга, как и многие другие руководительницы, вооружённые партбилетами, в те приснопамятные времена старались оборонять своих мужей от всяческих излишеств, создавая вокруг них некоторое подобие барьера в виде разнокалиберных родственников. И чтобы ни единой души со стороны, ибо в противном случае достоверный замкнутый круг не исполнил бы свою функцию. Не отфильтровал бы надлежащим образом окружающее пространство-время. Коммунистам, окромя коммунизма, думать о чём-нибудь ещё категорически не рекомендовалось. Так полагала Людмила, бывшая моя супруга. Ибо я, женившись на коммунистке, по умолчанию принял на себя ответственность за все партийные грешки, грехи и грехи, несовместимые с представлениями о человеческой морали, о которых мне, в дальнейшем, требовалось не только не рассуждать, но даже не думать. Просто молчать. Ну, по умолчанию.
Силы, окружающие меня, были расставлены следующим образом: тёща, естественно, контролировала мою нравственность в том плане, чтобы за мной не наблюдалось никаких лишних выпивок, никаких предосудительных знакомств, и, вообще, чтобы никакого разврата. Ей, в прошлом кадровой разведчице, работнице КГБ, нетрудно было, как оказалось, организовать вокруг меня систему дружеского наблюдения и оповещения. Тестю, уважаемому фронтовику и гражданину, вменялось следить за моим политическим уровнем, чтобы он, уровень, не сделал кривизну в неправильную для родной, правда, правящей партии сторону. А вот культурой заведовали три милых дамы, из пролетариев, жёны ближайших родственников моей супруги. Обычно, в разгаре семейного, естественно, закрытого торжества, они, под лёгким наркозом, готовили свой номер, всегда один и тот же: скрытно переодевались в балетные одежды, состоящие из их кофточек и мужских трусов максимального размера, в каковой униформе, не без успеха исполняли танец маленьких лебедей для достаточно уже подготовленной мужской аудитории. Подобного рода искусства, как считалось, в значительной степени укрепляют родственные узы и повышают художественный уровень мероприятия в целом.
И то сказать, что такое праздник без женщин? Пьянка, да и всё. Два варианта: с мордобоем или без. А когда рядом милые женщины – это почти гарантия, что обойдётся, а праздник превратится из сомнительного мероприятия в торжество, способное запомниться на продолжительное время. Но праздники праздниками, а в то же время коммунистическая идеология становилась всё более и более театральной, да чёрт бы с ней, если бы эта всюдупроникающая театральность была бы не до такой крайней степени любительской, невыносимо фальшивой.
«С кем я, всё-таки, развёлся, – такие мысли приходили под стук колёс, – с женой или с её партийно-политическим приданым?» Прекрасный мой развод… Смысл рассуждений не исчезал и в банальность не превращался.
В Петербурге-городе, у пяти углов, встретил меня Колька. Колокольчиков. Артист Ленконцерта, поющий гитарист, гражданский муж Деборы, хозяйки квартиры, которая любезно, по рекомендации московских друзей, мне предоставила временное пристанище. В это время Колька уходил от Деборы к Верочке, певице, с которой они пели дуэтом в эстрадном жанре. Тогда гитарные лирические дуэты были в моде, и цензурой пропускались совершенно беспрепятственно. А цензура была в те времена хоть и злобная, но не агрессивная. Могли, скажем, взять на рассмотрение твой литературный опус и никакого отзыва не выдать. И больше никогда ни к какому рассмотрению не допустить. Но в тюрьму не сажали. Авторская гениальность сводилась к способности проскочить сквозь литературную таможню, тут уж было не до условностей – хоть в партию вступай. И в этот же момент к Деборе переезжал новый муж, Серёга, физик, туннельный микроскопист, гитарный же певец, естественно, кандидат наук, диссидент-антисоветчик. Дебора не была в печали – мужиком больше, меньше – какая разница. Мы с ней сразу же сдружились – просто по-человечески.
