Чтобы заглушить боль потери, человек ищет или создает замену, иногда возникают ситуации, при которых "замены" попадают под власть эгоистичного, каменного сердца, тем самым разрушая собственную жизнь, не понимая сути происходящего.Это рассказ-трагедия о манипуляторе и созданной им кукле, не имеющей будущего, обреченной на поражения во всем и оставленной с привязанностью к создателю один на один. Это рассказ о женщине, потерявшей все со смертью мужа-манипулятора, который воплотил в ней свою сильную любовь, ушедшую от него в иной мир на самом пике чувств.
Тишина гробовая. Если отбросить шум улицы, в полутемной комнате, где пускает тепло-желтые лучи одна сиротливая настольная лампа, играя в гонку вооружений со светом, что настырно пробивается сначала через серо-белую пелену неба, а затем сквозь плотный тюль, каждую секунду старательно отбивали настенные старинные часы, глядя на которые возникает сомнение: а не сорвутся ли они от собственной тяжести?
– И знаете, что очень странно? Или удивительно… Удивительно убийственное спокойствие. Вам его ни капельки не жаль, что ли?
– Не жаль.
– Но вы ведь супруги…
– Не успели развестись, – бегло перебила женщина лет тридцати, спрятав рука в карманах и не удостоив взглядом полицейского с бесконечным потоком идиотских вопросов.
Кончиком языка она змеиной украдкой облизнулась и затем измученно улыбнулась – мужчина за столом по иронии случайности углядел искривление женских губ в маленьком круглом зеркале на полке между высокими вазами с искусственными тонкими линиями исхудавших цветов, что не просят ни внимания, ни воды, света. Улыбка – пустоте. Не улыбка, а краткий очерк скупой души. Каждый день люди уходят и на работу, и на учебу, и от других людей, и в мир иной, и так получается, что уход супруга, – безэмоциональная обыденность, вызвавшая, однако, нервную улыбку с примесью какого-никакого сожаления.
Мужчина хило хлопнул женщину – не женщину, а плющевую игрушку, как показалось ему, – по плечу, задержал ладонь на мягком коричневом пальто, которое будто и не прятало тело. Вопреки ожиданиям полицейского она лишь удивленно-неодобрительно, не двигаясь с места, едва повернув голову, бросила кроткий презрительный взгляд на нарушителя раздумья и затем вновь уставилась в окно, за которым грязную черно-серую улицу покрывали крупные хлопья первого снега, что, ложась на землю, заливались слезами, не выдерживая уныния и серости, и так вот таяли.
– Вам что, безразлично на все? – Молчание. Рука мужчины все еще лежала на женском плече. – Нет, я серьезно, вы как будто не с нами. Так переживаете? Хоть и утверждаете, что вам все равно… – На пониженной ноте завершил тот, сжимая губы, словно жалея о сказанном.
– Не прикасайтесь, если вы об этом.
– Не оптимистично, но все же, – пробубнил под нос тот, двинувшись обратно к столу, где аккуратно сложенной стопкой лежала папка с исписанными документами.
Она не спеша проплыла по комнате бесплотным духом вдоль книжного шкафа – шагов по паркету цвета темного дуба вовсе не слышно. Провела рукой по корешкам книг, выпуская из-под растущих для маникюра ногтей приятный звук царапанья твердого переплета. “Помню каждую,” – разлился по комнате ее шепот. Очень тихий и оттого почти что музыкальный: улавливались в нем нотки и сожаления оттого, что любимая библиотека была когда-то покинута, и крохотного восторга оттого, что эта же библиотека вновь открылась для телесных касаний. Странно, что походка ее выдавала гордость коллекционера, а лицо при этом не выражало ничего, как будто наспех стерли его ластиком, оставив следы от ярких черт.
– Дроздова Дарья Семеновна, – припеваючи протянул мужчина, не отрываясь от бумаг, будто это имя для него что-то да значит. – Вы ведь первая из тех, кто получил извещение. А впрочем, и единственная. У него нет родственников?
– Все умерли.
– Вообще никого не осталось?
– Никого.
– Точно уверены? Может, не знаю, сводные братья, сестры?
Осаждаемая допросом, она, не видя острой нужды отвечать, все же оторвалась от небольшой фотографии в рамке, запрятанной на дубовой полке среди всяких побрякушек, служащих интерьером, и старых книг, чьи страницы обратились в спрессованную пыль. Черно-белое фото. Двое запечатленных не слишком увлеченных друг другом влюбленных. А через блеск влажных, но не заплаканных, глаз ее виделось, как в женской голове протяжным воплем звучит щелчок камеры… Выдержав паузу, Дарья с приглушенной озлобленностью огрызнулась:
– Не знаю, может, кто-то и есть. Не знаю! Я ни с кем не знакома. Если некому забрать имущество, то пускай эта конура отойдет государству или первому встречному. Мне здесь ничего не нужно!
– Вы хорошо себя чувствуете?
– Просто прекрасно!
– Что-нибудь хотели забрать с себе?
– Нет.
– И даже вон ту фотографию?
Маленькие глазки надулись в секунду, по щелчку пальца, от подступившего волнения, обратившись в два не помещающихся в глазницах бильярдных шара. Дикий страх покрыл тенью женское лицо. Она стояла, держа руки по швам. Беззащитная, ждущая любой удар кулаком, ножом, выстрел в руки, ноги, живот… Рот приоткрыт, вместе со струйками выходящего воздуха неслышно вырывалось бьющееся в истерике или судороге непонимание. Учинив святотатство, она, ожидая смертельного приговора инквизитора, отказываясь до последнего верить в содеянное, при этом зная в душе, что святотатство взаправду ею было учинено. Она походила на мелкую воровку, пойманную в мелком магазине за рукав во время кражи любимого шоколада.
Без резких движений мужчина повернулся к ней всем телом и с умным видом профессора поправил очки:
