— Не будет же поезд из-за нас задерживаться. Едем, едем, едем, — нервничала похудевшая за ночь Мира.
— Едем, конечно, едем. Тебе, матушка, волю дать, так ты весь дом за собой потянешь, — ворчал и топтался, мешая старушке, доктор со сбитым набок бинтом на лбу. — Поможете нам, Всеволод Сергеевич? Ах, как это ужасно! — хватался старик за голову, все выше сдвигая повязку.
Помощи Брянцева оказалось недостаточно. Он позвал шофера и с ним вместе вытянул три тяжелых сундука с докторским добром. Но поднять их на верх машины они не смогли. Помогли два проходивших немецких солдата. За сундуками беспрерывным потоком хлынули чемоданы, корзины, баулы…
— Кухонную посудуто я еще не сложила, — кудахтала в дверях докторша, — как же ее, нельзя же бросить?
— В кабину ее, навалом! Время, время! Времени терять нельзя, Анна Семеновна! — нервничал теперь и Брянцев.
Сковородки, кастрюли, сотейники таскали все, даже доктор, пока его не усадили самого в глубь кабины и не засыпали выше колен той же посудой.
Машина фыркнула. Докторша, плача, крестила покидаемый домик.
— Тридцать один годик в нем прожили! Тридцать один. Мирочка в нем родилась, — хныкала она. — Заперетьто, запереть его позабыла! Скажите шоферу, чтобы он на минутку вернулся! — упрашивала она Брянцева.
— Ну, что ж, неужели думаете, что большевики к нему ключей не подберут? — жестко ответил тот.
Старушка притихла и, сдерживая слезы, поглаживала рукав Мирочки.
— А твое приданое, доченька, в сундуках, — шепнула она ей на ухо.
Когда проезжали мимо станции, доктор Шольте указал Брянцеву на четыре стройно тянувшихся к ее дверям очереди отъезжающих. Между ними медленно и самоуверенно ходил немецкий патруль.
— Смотрите, как население уже привыкло к порядку, — сказал он.
— Погодите, это входных дверей еще не открыли, а вот когда их отопрут, — тогда посмотрим, какой будет порядок, и сможет ли поддерживать его ваш ефрейтор, — ответил Брянцев.
Типографские вагоны были ночью переведены на другой путь, но Шольте их быстро разыскал и привел с собой оттуда двух молодых цинкографов. С ними прибежала и Женя.
От автомашины к вагонам потянулось целое шествие.
Впереди энергично шагала Женя с торчащей из-под мышки, как рыцарское копье, половой щеткой, за ней Шольте вежливо поддерживал под руку цеплявшего ногами за шпалы доктора, далее Брянцев с двумя перекинутыми на ремне чемоданами — своим и докторским, — а за ним стайкой докторша, Ольга и Мира, брезгливо держащая за ручки кастрюлю и лохань. Она старалась отставить их подальше, чтобы не испачкать своей шубки. В конце шествия цинкографы с трудом волокли тяжелый старинный, окованный жестяными полосами сундук Им очень хотелось «выразиться» по адресу его владельцев, но боялись шедшего впереди начальства.
Котов встретил процессию перед вагоном. Его запрятанное в поднятый воротник, еще отекшее со сна лицо разом окисло.
— Куда? — развел он руками. — Людей еще кое-как размещу, сделав некоторое уплотнение, но багаж, багаж?
— Там еще два таких сундука на машине остались, да чемоданов десяток — заговорили разом оба цинкографа.
— К Шершукову, в армянский вагон? — предложил Брянцев.
— Вчера взят штурмом третьим эшелоном одаренных кретинов, — мрачно доложил Котов, — все потомство Карапета Великолепного загнано в один угол и осаждено в нем. Единственная возможность погрузить сундуки вон на ту ближайшую к нам платформу. Ведь маршрут для всего поезда один.
— Украдут! В Ростове обязательно украдут! — всполошилась докторша.
— Больной тот вор будет, какой на этот сундук польстится, проворчал старший цинкограф и скомандовал младшему: — Собирай подмогу, одни мы разве этого черта на платформу подымем?
Доктора кое-как протащили сквозь густо забитый мешками, ящиками и чемоданами проход, всунули в купе Брянцева и усадили в уголке. Рядом с ним села Мира, откинула голову и закрыла глаза. В тепло вагона ей невыносимо захотелось спать. Ольга, став на сидение, распределяла вещи в сетке.
Вагон рвануло, встряхнуло на стрелке и мимо окон проплыли обгоревшие стены элеватора.
— Назад едем, к перрону должно быть подают, — сказал Брянцев, — но и отход скоро, — посмотрел он на часы, — без восьми восемь уже.
На перроне в серой мути раннего зимнего утра темнела густая, колышущаяся людская масса. Разобрать в ней отдельные фигуры было невозможно. Прыгая по мешкам, мимо двери купе пронесся Шершуков.
— У этой двери сам стану, а у той двух немецких солдат установил. Им недалеко, только до Кавказской, — бодро и даже весело, словно радуясь предстоящей схватке, крикнул он Брянцеву на ходу.
Лязгнули буфера, и поезд стал. Вдоль него тотчас же побежали горбатые под мешками люди. Они заглядывали в окно вагона и, увидев серую шинель Шольте, бежали дальше.
— Вот вам и порядок, — подтолкнул Брянцев локтем немца. Нет, с русской стихией вашему ефрейтору не справиться!
Шольте пожал плечами и отдал общий поклон.
— Я вас встречу в Мелитополе. Счастливого пути, господа!
