— Дай! — выхватила у Брянцева обе бумажки Ольгунка, быстро пробежала их и протянула ему. — По-моему, по-моему выходит! К черту растущую траву! — рванула она куст ни в чем не повинного чистотела. — Молодцы, ребята, — махнула студентам выпачканной в его желтый сок рукой. — Сейчас оладьи вам за это напеку!
— Кто такой Красницкий? Почему Шершуков пишет? И кто он сам, собственно говоря? Почему он меня знает? — допрашивал Мишку Брянцев, прочтя оба письма.
— Красницкий — бургомистр города, новая власть, а Шершуков теперь директор типографии, старое начальство всё разбежалось, он выдвинут. Ну, а знает, вероятно, вас по вашим статьям в газете или по общественным докладам. Да кто вас в городе не знает! — и Мишка стал сбивчиво, торопливо выкладывать все городские новости.
— Вам, только вам и быть редактором свободной газеты, беспартийной, нашей русской, понимаете, русской газеты, — наскакивал он на Брянцева.
— Так, не обдумав, нельзя, — уклончиво отвечал тот, хотя было видно, что предложение бургомистра и Шершукова его взволновало.
— Вам, только вам! — страстно вторил Мишке Броницын. — Ведь вы старого императорского университета старый интеллигент. И ваши статьи всегда…
— Тебе! — кричала сквозь шипение примуса Ольга.
— Постойте, постойте. Тут много еще недоговоренного: немцы, их цензура, их пропаганда…
— Немцы — немцами, а мы сами собой, — уверенно выпалил Мишка.
— Пацанок еще, а сказал правильно. Лучше и не надо. Немцы немцами, а мы сами собой, — послышалось со стороны кустов.
Все обернулись. Между разросшимися по рубежу сада кустами серебристой полыни и густо-зеленого чернобыла стоял кривой и посмеивался, морща паутину шрамов вокруг выбитого глаза. За его плечом виднелось руно спутанной, непомерно длинной сивой бороды, а над ней опаленное солнцем до черноты буграстое, безволосое темя.
— Ты, дружок, откудова взялся? — с нарочитой слащавостью в голосе спросил Евстигнеевич. — Как кот подобрался. Не слыхатьне видать, а он тут.
— Что же удивительного? За семейством в город сходил, а теперь с ним вертаюсь. В тенечке передохнуть присели. Супружница наша при вещах тамочко находится, — мотнул головой кривой за кусты полыни, — а я вас послухать по-интересовался.
— А это при тебе кто? — указал Евстигнеевич на бородатого. — Отец твой, что ли?
— Отец, да не мой. Всеобщим отцом допреж был — попом. Теперь же просто человек Божий. Ума решился. Христа ради его при себе блюдем.
— Так, так… — неопределенно промуслил Евстигнеич. — С Татарки, ты говоришь? Ближний? Я там кой-кого знавал. А тебя вот никак не припомню. Чудно.
— Что ж чудного, я там не природный, а вроде как приблудился. Проживал всё же немалое время и приятельство имею. Вот и теперь к дружкам прибиваюсь.
Напряженно смотревшая на пришедших Ольга взяла с тарелки только что испеченную парующую оладину и медленно, продолжая неотрывно вглядываться в лицо бородатого, подошла к нему. Перекрестилась и протянула оладину:
— Прими, Христа ради, человек Божий!
В тусклых, выцветших глазах старика промелькнул теплый свет. Промелькнул и снова погас. Взяв лепешку, он тою же рукой широко перекрестил Ольгу.
— Благословенна будь, дщерь сионская, в путях тебе предначертанных.
Потом проурчал еще что-то, увязшее в его бороде, и закусил подаяние.
Ольгунка опустилась на колени и в землю поклонилась старику. Смиренная, тихая вернулась в шалаш. Все молчали, и в наступившей тишине было слышно, как чирикал прыгавший по аллее воробей:
— Жив-жив! Жив-жив!
— Звать-то тебя как? — словно невзначай спросил Евстигнеевич кривого.
— Поп Иваном крестил, а люди Вьюгой от себя докрестили.
— Посеявшие ветер пожнут бурю. Возвратися ветер на круги своя, — прошуршало в сивой бороде так тихо, что услышало эти слова только напряженное ухо Ольги.
— Жив-жив! Жив-жив! — ликующе чирикал воробей.
В типографии, куда Брянцев пошел тотчас же по возвращении в город, он разом попал в распростертые мощные объятия Шершукова. До того они не были знакомы. Шершуков знал Брянцева в лицо, как большую часть сотрудников краевой газеты и просто часто бывавших в редакции. Видал в ней и Брянцев Шершукова, но теперь лишь смутно вспоминал его выделявшуюся среди рабочих крупную, осанистую фигуру.
— Ну, теперь все в порядке, — тряс чуть не до вывиха в плече руку Брянцева Шершуков, — к вечеру экстренный выпуск отстукаем на американке! За нами задержки не будет. В момент наберем и сверстаем две полосы. Гоните только материал! Заголовок пока афишными наберем. Как назовете новорожденную, — вытянулся во весь рост Шершуков, — русскую свободную беспартийную газету?
Последние слова он произнес тем же торжественным, высокопарным тоном, каким еще так недавно заканчивал свои выступления на рабочих собраниях, провозглашая имя гениальнейшего, мудрейшего вождя народов.
— Позвольте, позвольте, — Брянцев даже на шаг отступил перед этим бурным натиском. — Как же так. Сразу. Ни сотрудников, ни помещения, ни машинистки. Ничего еще не организовано…
