Он с интересом рассматривал рисунок рядового Гасана Тархунова. На нём был изображён сказочный персонаж культуры, близкой Тархунову, – дэв. Или, может, циклоп? Монстр покрыт шерстью, у него когти на всех конечностях (хотя стоит он на задних лапах), оскаленная зубастая пасть и огромный глаз во лбу.
– Они должны были дать животному имя и приписать, чем оно питается, – добавила я.
– «Людоёт, – прочитал Гришка. – Питается людми». Видимо, Тархунов не лишён чувства юмора!
– А я боюсь, что лишён… Гриша, нарисуй и ты что-нибудь.
Гришка пожал плечами, сел за стол напротив меня, взял листок бумаги и карандаш. И принялся рисовать. У него получился добродушный сидячий динозаврик, пузатый, пучеглазый, с оттопыренной нижней губой, похожий на самого Гришку. Галюнчик – так назвал его Гришка. И приписал: «Питается смехом».
– Нет, – возразила я, – так не пойдет!
И, выхватив у него из рук рисунок, подправила имя, добавив мягкий знак. Теперь зверёк назывался Гальюнчик.
– Стерва ты, – заметил Гришка. И, увидев, что я подписываю его работу: «Июль 1998 года, мент-кадровик Г. Н. Стороженко», добавил: – Вдвойне стерва!
Я расхохоталась, даже как-то злорадно. Почему-то задевала мысль о том, что, даже рисуя несуществующее животное в кабинете психолога, Гришка продолжает думать о Галке…
А впрочем, какое мне дело?
Расцветшее незаметно лето оказалось таким, как надо: в меру жары, в меру дождей. Июль был приветливым, тёплым и ненавязчивым. В супружеской жизни на событийном уровне не происходило ничего. Мы с Лёшкой за год исчерпали все темы и тяготились совместным проживанием с мамой. Гормональные встряски, поцелуи и объятия всё ещё примиряли нас, сглаживали острые углы. Правда, вечное мамино присутствие осложняло и эту сторону жизни.
А Гришка вдруг собрался изменить Гале с пухлой девочкой из следствия, работавшей у Гали «на подхвате». Было непонятно, зачем это ему. От скуки, видимо.
– Слышишь, Вик, – заговорщицки шептал он, – подтвердишь Галке, что вы с Лёшкой меня позвали вещи перевезти. И Лёшку предупреди, а то вдруг она вам звонить додумается…
– Гришка, неуёмный наш, – подтрунивала я. – А что, если во мне проснётся женская солидарность и я встану на сторону Гали?
Гришка скуксился, усы его печально обвисли.
– Женской солидарности нет и быть не может, – обиженно произнёс он. – А ты, Вик, просто вредина.
Мне стало совестно: зачем я огорчаю друга, который меня никогда не подводит, а наоборот, отмазывает перед Лёшкой, когда я тайком курю или просиживаю допоздна под видом совещания в компании оперов, слушая их потрясающие байки?
– Ладно, мы с Лёшкой тебя выручим, – пообещала я. – Но, Гришка, мне кажется, ты и сам не уверен, нужна ли тебе эта толстенькая…
– Да, не уверен, – признался Гришка. – Так что – тебя, как эксперта, звать?
– Зови! – потребовала я.
И получила приглашение на Гришкино свидание.
Толстенькая девочка явилась с опозданием на двадцать пять минут, совершив непростительную ошибку. Гришка, который постоянно опаздывал на двадцать, тридцать минут, а то и на полтора часа, сам был непримирим к опоздунам и опозданкам.
Мы ели шашлыки и пили коньяк в Таврическом садике, сидя прямо на траве, – все столики в ресторане оказались заняты. Девочка облизывала сосисочные пальцы, самовольно хватала Гришкину зажигалку и прикуривала, называла Гришку «дяденька» и «товарищ майор». Она была глупенькая, одевалась ещё безвкуснее, чем Галя, а жиденькие бесцветные волоски собирала в пучок.
– Представляете, – пожаловалась толстушка, – волосы лезут! Месяц назад неудачно покрасилась: окислитель не подошёл к краске. Я себе сожгла кору головного мозга…
Мы с Гришкой переглянулись и, не сговариваясь, заржали.
– Да-а, вам смешно, – обиделась толстушка, – а у меня кожа с волосами прямо чулком облезла!
Я пробормотала: «Сочувствую…» – и поспешила перевести разговор на другие рельсы.
– Гриш, а как тебе новый начальник с Витебского?
– Я считаю, что мужик доиграется, – пожав плечами, заметил Гришка.
Начальника линейного отдела на Витебском вокзале действительно упрекали в излишней жёсткости и закручивании гаек.
– А по-моему, он правильно начал, – возразила я. – Там же помойка, а не отдел! Вспомни слова героя «Заговора» Алданова по поводу того, что Наполеон унаследовал от Директории большой публичный дом и перестроил его в казарму. Казарма – это, конечно, не Эдемский сад и не Платонова академия, но она во всех отношениях лучше публичного дома…
Я бессовестно переврала самую суть цитаты (как говорится, в интересах следствия), чего, по счастью, никто не заметил.
– Наполеон – это тот, который Багратион? – вдруг подала голос толстушка, которая только что увлечённо кушала.
Мы с Гришкой снова переглянулись.
– Чего? Я не врубился, – Гришка от удивления даже рот приоткрыл.
– Ну, Багратион – это же имя, а Наполеон – фамилия, – объяснила толстушка и повела плечиком. – Или как там его… тоже на «Б»…
Я сочла, что лучше промолчать. Пока шашлык горячий.
Гришка с каждой минутой мрачнел всё больше, а толстушка раскрывалась с самых неожиданных сторон, показывая, что глупость человеческая может быть безгранична, всеохватна…
