– Нету, ты же знаешь, что я бросила… Гришка, ты только взгляни… – От огорчения я даже забыла, что совсем недавно дулась на него и собиралась дуться вечно.
Гришка взял бланки, повертел их в руках и, пожав плечами, кинул обратно на стол.
– А ты что думала? – вдруг напустился он на меня. – Я тебе говорил, что так и будет!
– Ты о чём? – не поняла я.
– Да всё о том же! Ты же психолог! Поставить себя надо было раз и навсегда, ясно?
– Ну, заладил, – пробормотала я, уже досадуя на себя за то, что поделилась с Гришкой своей неприятностью.
– А ты что делала? Добренькую корчила? Ты год здесь проработала, тебя все знают, и если наплевательски относятся к исследованию – значит дело в тебе!
– Но в ОРЧ меня не знают, – закричала я, размазывая слёзы по лицу. – Они меня даже не пустили…
– Вот и плохо, что не знают! Сама виновата! – гаркнул Гришка, хлопнув по столу ладонью. А потом, словно сделав над собой усилие, выдохнул и продолжил уже спокойнее: – Но ещё хуже, если знают и у них относительно тебя установка: щас приедет эта дура, впарим ей лажу и заморачиваться не будем.
– Ну почему ко мне такое отношение? – воскликнула я и зарыдала.
– Да потому, что надо было жёсткость проявлять, а не ходить и улыбаться, как дебильная овца! – заорал Гришка.
И часто задышал, опершись на мой рабочий стол. В его груди что-то хрипело и постанывало, словно пружины старого матраса. Видимо, от свирепости…
Я ещё пару раз всхлипнула по инерции, хотя слёзы уже высохли. Я начинала злиться. Не на Гришку даже, а – вообще.
– Я уволюсь!
– Ой, – сморщился Гришка. – Давай не будем играть в детсад, а, Вик?
И он закашлялся, прикрыв рот рукой.
Чувствовалось, что Гришка больше не сердится.
– Ладно, девчонка, не реви. – Он вытащил из кармана мятый, не первой свежести носовой платок и протянул мне. – В конце концов, ты – не ребёнок, а я тебе…
Тут Гришка осёкся. Мне показалось, что он собирался сказать: «Я тебе не папа». Хорошо, что вовремя заткнулся.
– Ты – мой духовный наставник, – съязвила я. Но Гришка словно не заметил подколки.
– Вот-вот! И я тебе всегда говорил: нельзя быть добренькой с этими бессовестными людьми. Нельзя! Милиционер по интеллекту, и тем паче – благородству, чуть-чуть отличается от разнорабочего. И не всегда в лучшую сторону. Возьми хотя бы меня, – Гришка явно рисовался передо мной.
Вот уж кто действительно «моральный» психолог у нас!
– Вспомни, – продолжал Гришка, – как ты проводила проверку в ИВС. Поставила отлично и написала, что замечаний нет! Разве так можно? А твоя проверка дежурной части… даже вспоминать не хочу! Короче, Вик, твоя репутация серьёзно подмочена, и как это исправить – не знаю. Думать тебе… Ладно, – вдруг заторопился он, – пойду сигаретку стрельну – умираю, курить охота.
И Гришка вышел, хамовато хлопнув дверью. Или то был сквозняк? Мне в последнее время не хватало воздуха, и я постоянно держала форточку открытой.
Когда первая, самая щиплющая обида (на Гришку? на себя? на весь мир!) схлынула, я задумалась. А ведь наставник прав! Все считают меня милой, отзывчивой… мямлей!
Ну какой из меня «старший психолог»? Какую такую сенсационную работу я провела за год? В нашем управлении, если верить Гришкиной статистике, отсиживается много непрофессиональных, а то и коррумпированных начальников мелкого и среднего звена. Разве хоть одного из них выгнали с моей подачи?
Я опять просмотрела бланки, заглянула в графу «Оценка стиля руководства». Толстый начальник ОРЧ оценил свою работу на «5»…
Нет уж, фигушки! Я села за стол и принялась писать, но не заключение, а докладную записку на имя генерала. Я стучала по «клаве» старенького компьютера, вкладывая в каждое «тук» своё возмущение.
Компьютер, на зависть кадровикам, у меня теперь тоже был отдельный, хоть и отнюдь не «пентум» (как называл Гришка высоко ценимый в те времена Pentium). Программы Word не имелось, поэтому я работала в системах, именуемых «Лексикон» (белым по синему) и «Слово и Дело» (омерзительно-жёлтым по чёрному). Счастливы те молодые и дерзкие, кто не помнит громоздких и глючных программ!
Вскоре докладная записка была готова. Суть моего обращения к генералу, несмотря на обрамляющие витиеватые конструкции (ибо не только моё возмущение, но и сарказм здесь порезвился), заключалась в следующей фразе:
«В связи с высокой вероятностью заполнения всех бланков одним лицом дальнейшая интерпретация эмпирических данных представляется экспериментатору бессмысленной».
Я была лейтенантом, а начальник ОРЧ – полковником. По слухам, он брал взятки от наркодельцов, параллельно приторговывая оружием. Но это так, к слову…
Подписав докладную записку, я отнесла её Сергею Петровичу.
