Он смотрел в лицо, в глаза, кадык нервно дернулся, потом еще и еще, словно не мог протолкнуть ком в горле. Она вздрогнула, когда он медленно поднял руки и взял ее за плечи, но не стряхнула, смотрела ему в глаза. Он даже не отводил взгляда, и она не отвела, так глаза в глаза смотрели некоторое время, потом он тихо и как-то ,робко нажал на ее плечи. Блестка села, в его движении не было принуждения, скорее – просьба, очень жалобная просьба сильного человека, который не привык просить, но не может и приказывать.
Он опустился рядом, не делая попыток ее обнять, не посягая на ее свободу, на ее честь и достоинство, ни на что не посягая, ничего не требуя, ни на что не надеясь.
– Я слышал, – сказал он, – что человек, властвуя над другими, утрачивает собственную свободу… Я, дурак, попытался держать в своей власти тебя!
Блестка ответила как можно равнодушнее, как истину, известную каждому ребенку:
– Тот, кто держит цепь, не свободнее того, кто ее носит. Чтобы быть рабом, надо всего лишь считать себя им… или чувствовать. Я же – пленница!
Он сказал усталым голосом:
– Артанка… да, артанка до кончиков ногтей.
– А ты куяв, – напомнила она.
Он помотал головой, в глазах мука.
– Ты не могла бы хоть сейчас об этом забыть?
– О чем?
– Что ты артанка, а я куяв? Не всегда же мы воевали!
– Но сейчас воюем, – напомнила она.
– Мы не воюем, – сказал он тихо. – Я с тобой не воюю. Я не могу с тобой воевать… А если и… воевал, то я… сдаюсь. Ты победила.
Голос его вздрагивал, прерывался, в нем звучала боль. Блестка застыла, жалость шевельнулась в груди и тут же, не ощутив сопротивления, заполонила ее всю до кончиков ушей. Она повернулась к нему, потянулась всем телом. Он вздрогнул, глаза расширились, не поверил, но тут же порывисто обнял, обхватил, прижал к груди и только потом, после долгой тревожной паузы, когда два сердца бились часто и громко, так же робко прикоснулся губами к ее темени, черные волосы все еще пахнут дикой степью, грохотом копыт, в черноте ее волос искорки звезд, раздвинулись, превратились в призрачные сверкающие шары, он ощутил, что падает, погружается в них…
Умопомрачение длилось мгновение, он опомнился в тот миг, когда опустился с артанкой в руках на ложе. Она не вырывалась, дышала спокойно и умиротворенно, и он, страшась спугнуть ту волшебность, что посетила обоих, лежал неподвижно, держа ее в объятиях, чувствуя ее тепло, наслаждаясь ее дыханием, запахом ее кожи, волос, чувствуя, как часто стучит ее сердце… как будто его собственное не старается выскочить из груди!..
Она чувствовала, как его руки, словно сами по себе, отдельно от его неподвижного тела, подтягивают ее к себе и жар его тела становится невыносимым. Глаза его, серые, совсем не рыбьи, а цвета стального клинка, расширились, заняли полмира. Блестка в страхе, что случится непоправимое, что все испортит, отвернулась, и его раскаленные губы провели горящую полосу по ее сразу вспыхнувшей огнем щеке.
Ей не хватало воздуха, она дышала все чаще, грудь вздымалась порывисто, толчками. Пытаясь отстраниться, она уперлась в его грудь руками, но голова закружилась, и она сама уцепилась за него, как вьюнок за крепкое деревцо.
Они лежали, крепко обхватив друг друга, одной рукой он придерживал ее за спину, другой – затылок, словно ребенка, у которого отвалится слишком тяжелая голова. Жар разливался по всему телу, Блестка медленно подняла голову, лицо до этого прятала у него на груди, их губы встретились раньше, чем взгляды, и, несмотря на жар, новое пламя вспыхнуло, обожгло. Блестка чувствовала, как ладонь на затылке прижимает ее голову все крепче, пальцы зарылись в волосы, а сама она ощущала с нежностью и рвущейся наружу радостью его нетерпение, его усиливающийся натиск, и руки без ее ведома сами предательски обхватили его за шею. Она прижалась к нему, продлевая поцелуй, сливаясь в поцелуе, она чувствовала, как он взял ее губы в свои, смакует, наслаждается, не может оторваться.
В какой-то момент его руки скользнули по ее бедрам, прижали. Она разорвала поцелуй, спрятала лицо у него на груди снова, но жар в теле и трепетное чувство, что все она делает правильно, прижали ее к нему еще крепче, сердце едва не выскакивало из груди, она прошептала:
– Иггельд…
Голос ее был задыхающийся, она сама его не узнала, а он смотрел в ее огромные глаза этого странного волшебного цвета, в горле стоял ком, он готов был заплакать от избытка чувств, схватил в обе ладони ее лицо, жадно начал целовать глаза, щеки, нос, сказал жарко:
– Я не могу без тебя…
– Иггельд!
– Я умру без тебя…
Они снова сомкнули губы, и оба на этот раз чувствовали, чем все кончится. Разум захлестнула волна горячей крови, сильные мужские руки скользили по ее телу. От его ладоней воспламенялась спина, ягодицы, грудь, в голове стоял звон. Она медленно погружалась в безумно-сладкую пьянящую бездну, ее руки обвили его шею и уже не отпускали.
