Мир проснулся после ядерной войны, и это утро было диким и страшным. Новый мир оказался безжалостен и погружен в хаос. Общество разделилось на классы и объединилось в группировки. Для людей или от людей? Но и самой черной ночью на небе светят звезды. И в новом мире с жестокими порядками есть любовь. *** Она бежала от дыма и упала в огонь. Он будет решать: погубить или спасти девушку, оказавшуюся в его власти? Им предстоит узнать, что в этом мире ценнее гордости, дороже золота, важнее законов, слаще победы.
1.
Когда Мик первый раз ее увидел, сидя в машине на другой стороне улицы, то сам не понял, чем его привлекала эта маленькая одинокая фигурка. В джинсах, обтягивающих тощую задницу, и тонкой куртке-спецовке с нашивкой «Собственность Корпорации Неспящие». Был ветреный весенний день прозрачный и холодный первой мартовской влажностью.
Она бегала с коробками туда-сюда, помахивая хвостиком своих темных волос, суетилась рядом с фургоном, вытаскивая такую же нищую рухлядь, как и она сама. И смеялась. Она скалила зубы мужикам, разгружающим ящики, водителю. Его пацанам из братства не смеялась, но тоже расплывалась по самые десна. Убогая. Потом уже она редко улыбалась, все больше ходила с каменным лицом или плакала. Мику она вообще никогда не улыбалась. Сука.
Он и сам не понял, чем она так его раздражила в тот момент. Но Мик был не из тех, кто занимается самокопанием. Просто не понравилась.
Он высунул руку из машины, стрельнул бычком по расплющенному мусорному баку и махнул Французу. Тот, гоняя неизменную зубочистку из одного угла рта в другой, пересек улицу и склонился к окну.
— Ал, это последняя перевозка?
— На сегодня да. А завтра еще два фургона.
Мик высунулся и сплюнул на землю возле ноги Француза.
— Вот та цыпа, — он сложил пальцы в дитячий пистолет и указал на брюнетку, — семейная?
— Не, одиночка.
— Сели ее тогда в минус первый.
— Эй, Мик, так не положено. У нее контракт на должность в Корпорации. Все чисто, я проверял. Нельзя ниже второго. — Француз не хотел связываться с такими делами.
— В минус первый, — упрямо повторил Мик.
— А если разбираться придет?
— Пусть пожалуется на меня в Корпорацию, — хохотнул он.
Мик не боялся. Он знал таких, как она. Много раз видел. Девчули-пустоцветы с битыми генами. Таких пруд-пруди рождалось после ядерного утра.
Он и сам был таким — порченным. С дефектом. Поэтому и не мнил о себе бог весть что. Не то, что эти тупые курицы.
Дефективные годились только для обслуживания улиц. Торговки, разносчицы, прачки, красильщицы. Изредка их брали на низшие должности в «Корпорацию Неспящие». Но только молодых и только красивых, с сохранным интеллектом. С правильным количеством конечностей и не фонящих радиацией.
Другое дело чистые девочки. Дорогой товар, элитный. Сразу после наступления двенадцати Корпорация проводила отбор. «Чистых» мальчиков и девочек, с первозданными, мать его, Природой, генами, забирали в государственные пансионаты.
Парни после восемнадцати потом шли под государственные служебные должности, а девочки… мягкие, розовые, пахнущие медом… воспитывались до шестнадцати и выдавались строго по талонам и только для сотрудников. В первую очередь элитным подразделениям госслужащих, отличникам ратной подготовки или блеснувшими какими-то заслугами. Так Корпорация заботилась о поддержании видовой чистоты.
Уже ради одного этого стоило пробиваться туда, в эту проклятую Корпорацию. И многие мечтали. А кто не захочет здоровых детей, социальную поддержку и сытое будущее?
Самого Мика коробило при одной мысли о работе на правительство. Дело было даже не в гнусных профессиях или обязанностях, не в жесткой дисциплине, царящей в закрытых пансионатах, не в ограничениях свободы для выпускников. Хотя, и в этом тоже. Правда заключалась в ограничениях по здоровью, которые ему, Мику, было не обойти никогда.
Его, как и половину детей в двенадцать лет, даже проверять не нужно было. Вырождение налицо. Дело было в его фиолетовых глазах, способных видеть в темноте и одновременно подписавших ему приговор. Битый ТR-ути ген закрыл ему возможность работать на Корпорацию навсегда.
Невозможность выбрать себе «чистую» девушку закрывала эту возможность и для его будущих детей тоже. Ведь отныне порченые гены в его роду могли только множиться и прогрессировать. Но так далеко в будущее Мик предпочитал не заглядывать. Да, и было ли оно у него — это будущее?
У таких как он было только одно — сегодняшний день. Поэтому в двенадцать, уже проигравший свою самую главную битву и предоставленный сам себе, он прошел свое обучение в своем «пансионате» — на улице. И теперь в двадцать два Мик был готов поспорить, чье взросление делало большим мужиком: его или государственное?
Мик добился всего сам. Он выгрыз у судьбы своим потом, сломанными костями и рваными связками новый шанс и теперь уж не выпустит. Мыслимое ли дело он, вчерашний сопляк, стал главой Братства Кухаркиных сынов. Неплохо звучало, да? Ему и самому нравилось.
Конечно, корпораты* все равно оставались выше, но и он уже был не последний человек на районе.
Поэтому жалкие одиночки, вроде этой порченной, были обычными кого-то из верхушки корпоров девками, которых временно пристраивали на низшие должности. Жениться на такой или встречаться открыто — зашквар. А девки-пустоцветы и негордые, сами на любого корпората кинутся, хоть вонючего, хоть жирного, только должностью помани, да гособеспечение пообещай. Вот потихоньку и занимались взаимной «благотворительностью».
