- Не надо мне никаких компаний! - крикнул он. - Я ни у кого милости не прошу, скорей другим могу ее оказать. Кто мне не доверяет, пусть проверит все дела и убедится, что я никому очков не втирал... Но моим компаньоном он уже не будет. Капризы - это не монополия графов и князей... У меня тоже есть свои капризы, и я не люблю, когда суются в мои дела...
- Тихонько... тихонько... успокойтесь, дорогой мой пан Станислав, уговаривал Вокульского адвокат, снова усаживая его в кресло. - Значит, вы не откажетесь от покупки?
- Нет. Этот дом для меня важнее, чем торговая компания со всеми князьями мира.
- Хорошо... хорошо... В таком случае, вы можете на некоторое время выдвинуть какое-нибудь подставное лицо. На худой конец - я дам вам свое имя, а с гарантией на право собственности хлопот не будет. Самое главное - не отпугивать тех, кто уже с нами. Аристократия разок попробует заняться общественным делом и, может быть, пристрастится; а через полгода-год вы станете и номинальным владельцем дома. Ну что, согласны?
- Пусть будет по-вашему, - ответил Вокульский.
- Да, - продолжал адвокат, - так будет лучше всего. Если бы вы купили дом на свое имя, это поставило бы вас в ложное положение даже перед Ленцким. Обычно мы недолюбливаем людей, к которым переходит наше добро, - это первое. А во-вторых, кто поручится, что у них не возникли бы разные предположения? Вдруг они подумают: он нам переплатил или недоплатил? Если переплатил - как он смеет оказывать нам милость, а если недоплатил - значит, обманул нас...
Последних слов адвоката Вокульский почти уже не слышал; он был поглощен другими мыслями, которые завладели им с еще большею силой после ухода гостя.
"Конечно, - думал он, - адвокат прав. Люди обо мне толкуют, осуждают; но они делают это за моей спиной, так что я ничего не знаю. Только сейчас припоминаются мне многие мелочи. Уже с неделю купцы, связанные со мною, ходят с кислыми физиономиями, а противники торжествуют. В магазине тоже что-то неладно. Игнаций приуныл, Шлангбаум задумчив, Лисецкий брюзжит больше обычного, словно думает, что я скоро прикрою лавочку. У Клейна опечаленный вид (социалист сердится за скачки и дуэль...), а щеголь Земба уже начинает увиваться вокруг Шлангбаума... Может быть, он подозревает в нем будущего владельца магазина?.. Ах вы, доброжелатели мои..."
Он стал на пороге кабинета и кивнул Жецкому; старый приказчик действительно был сам не свой и не смотрел в глаза хозяину.
Вокульский указал ему на стул и, пройдясь несколько раз по тесной комнате, сказал:
- Старина! Скажи откровенно: что обо мне говорят?
Жецкий развел руками.
- Ах, боже мой, что говорят...
- Вали напрямик, - подбодрил его Вокульский.
- Напрямик?.. Хорошо. Одни говорят, что ты начинаешь сходить с ума...
- Браво!
- Другие - что ты готовишь какое-то жульничество...
- Ну их к...
- А все вместе - что ты обанкротишься, и очень скоро...
- Могу послать их еще раз к... - вставил Вокульский. - А ты, Игнаций, что ты сам думаешь?
- Я думаю, - без колебания отвечал Жецкий, - что ты ввязался в крупную игру... из которой не выйдешь цел... Разве что вовремя отступишься, на что у тебя, впрочем, еще может хватить здравого смысла.
Вокульского взорвало.
- Не отступлюсь! - крикнул он. - Человек, сжигаемый жаждой, не отступится от родника. А если мне суждено погибнуть, я погибну, утолив свою жажду... И чего вы все хотите от меня? С детства я жил, как птица со связанными крыльями: мыкался по людям, по тюрьмам, в несчастном браке потерял свою свободу... А сейчас, когда я наконец расправил крылья, вы начинаете гоготать на меня, как домашние гуси на дикого, который поднялся и летит ввысь... Что мне этот дурацкий магазин или торговое общество?.. Я хочу жить, я...
В эту минуту кто-то постучал в дверь. Вошел Миколай, слуга Ленцкого, с письмом в руке. Вокульский лихорадочно схватил конверт, распечатал его и прочел:
"Милостивый государь! Дочь моя непременно хочет познакомиться с вами поближе. Воля женщины священна; итак, я прошу вас пожаловать к нам завтра, к обеду (к шести часам), только не вздумайте отказываться. Примите уверения в глубоком уважении.
Т.Ленцкий".
Вокульский вдруг так обессилел, что должен был опуститься на стул. Он перечитал письмо раз, другой, третий... Наконец, опомнясь, написал ответ, а Миколаю сунул пятерку.
Тем временем пан Игнаций сбегал на несколько минут в магазин, а когда Миколай вышел на улицу, он вернулся и обратился к Вокульскому, продолжая прерванный разговор:
- Все же, милый Стах, пораздумай над своим положением, и, может быть, ты отступишься...
Вокульский, тихо насвистывая, надел шляпу и, положив руку на плечо старого друга, отвечал:
- Слушай! Если бы под ногами моими разверзлась земля... понимаешь?.. Если бы небо должно было обрушиться мне на голову - все равно я не отступлюсь, понимаешь?.. За такое счастье я отдам жизнь...
- За какое счастье?.. - спросил Игнаций. Но Вокульский уже выходил в задние двери.
Глава четырнадцатая
Девичьи грезы
