- Ну, скажите сами, - взволнованно говорила председательша, - разве можно драться на дуэли из-за такого пустяка? Все мы знаем, как рассеян Кшешовский и какой это полоумный... Лучшее доказательство - то, что он нам сейчас наболтал...
- Это верно, - ответил пан Томаш, - однако Вокульский не обязан знать это, а потребовать удовлетворения следовало.
- Помирятся! - небрежно бросила графиня и велела ехать домой.
Тогда-то панна Изабелла самым ужасным образом отступила от своих правил и... многозначительно пожала Вокульскому руку.
Подъезжая к заставе, она уже беспощадно осуждала себя.
"Как можно было делать что-либо подобное? Что подумает этот человек?" говорила она про себя. Но тут в ней проснулось чуство справедливости, и она должна была признать, что человек этот не первый встречный.
"Чтобы доставить мне удовольствие (у него не могло быть других побуждений), он подставил ножку барону и купил лошадь... Все деньги (безусловное доказательство бескорыстия!) он пожертвовал на приют, причем вручил их мне (барон это видел). И сверх всего, словно угадав мои мысли, вызвал барона на дуэль... Правда, теперешние дуэли обычно кончаются шампанским; но, во всяком случае, барон убедится, что я еще не так стара... Нет, в этом Вокульском что-то есть... Жаль только, что он галантерейный купец. Приятно было бы иметь такого поклонника, если б... если б он занимал другое положение в свете".
Вернувшись домой, панна Изабелла рассказала Флорентине о происшествии на скачках, а через час уже забыла о нем. Когда же отец поздно вечером сообщил ей, что Кшешовский выбрал секундантом графа Литинского, а тот решительно требует, чтобы барон извинился перед Вокульским, панна Изабелла презрительно скривила губки.
"Везет человеку, - думала она. - Меня оскорбили, а перед ним извиняются. Будь я мужчиной, если б кто-нибудь оскорбил любимую мной женщину, ни за что не приняла бы никаких извинений. Он, разумеется, согласится..."
Уже в постели сквозь дремоту ее вдруг осенила новая мысль:
"А если Вокульский отклонит извинения? Ведь тот же граф Литинский уговаривал его уступить лошадь и ничего не добился. Ах, боже, что только мне приходит в голову!" - сказала она себе, пожав плечами, и уснула.
На следующий день до полудня отец, она сама и панна Флорентина были уверены, что Вокульский помирится с бароном и что ему даже неудобно поступить иначе. В первом часу пан Томаш уехал в город и вернулся к обеду сильно встревоженный.
- Что случилось, папа? - спросила панна Изабелла, испуганная выражением его лица.
- Пренеприятная история! - ответил пан Томаш, бросаясь в кожаное кресло. - Вокульский не принял извинений, а его секунданты поставили жесткие условия.
- Когда же? - спросила она тихо.
- Завтра около девяти, - сказал пан Томаш, вытирая пот со лба. Пренеприятная история, - продолжал он. - Среди наших компаньонов поднялся переполох, потому что Кшешовский отлично стреляет... А если этот человек погибнет, все мои расчеты развеются в прах. В нем я теряю свою правую руку... единственного подходящего исполнителя моих планов... Только ему я доверил бы капиталы и не сомневаюсь, что он давал бы мне тысяч восемь в год... Судьба не на шутку преследует меня!
Скверное настроение хозяина дома подействовало на всех: за столом никто не притронулся к еде. После обеда пан Томаш заперся у себя в кабинете и ходил взад и вперед большими шагами, что свидетельствовало о небывалом волнении.
Панна Изабелла тоже ушла к себе и, как обычно в минуты нервного расстройства, улеглась на козетку. Ею овладели мрачные мысли.
"Недолго длилось мое торжество! Кшешовский действительно хорошо стреляет... Если он убьет единственного моего заступника, что тогда? Дуэль в самом деле варварский пережиток. Вокульский (с точки зрения моральной) несравненно ценнее, чем Кшешовский, а все же... может погибнуть. Последний человек, на которого возлагал надежды отец..."
Тут в ней заговорило фамильное высокомерие.
"Положим, отец мой не нуждается в милостях Вокульского; он вверил бы ему свой капитал, оказал бы ему протекцию, а тот выплачивал бы нам проценты; так или иначе, жаль его..."
Ей вспомнился старый управляющий в их бывшем имении, прослуживший у них целых тридцать лет; она очень любила старика и очень ему доверяла. Может быть, Вокульский заменил бы им покойного, а ей служил бы верным наперсником, - и вот он погибнет!
Некоторое время она лежала с закрытыми глазами, не думая ни о чем; потом ей стали приходить в голову довольно странные мысли:
