- Скажите, - обратился я к нему, - как же вас принимали итальянцы накануне битвы под Маджентой?
Экс-помещик уселся в ободранное кресло и заговорил:
- В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, пан Жецкий... Кажется, я имею честь...
- Да, сударь, я Жецкий, поручик венгерской пехоты, сударь.
Опять мы посмотрели друг другу в глаза. Эх! Боже ты мой...
- Рассказывайте дальше, милостивый государь, - сказал я, пожимая ему руку.
- В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, - продолжал экс-помещик, я был моложе на девятнадцать лет и имел десять тысяч рублей годового дохода. В те-то времена, пан Жецкий!.. Правда, сюда входили не только проценты, но и кое-что из капитала. Поэтому, когда отменили крепостное право...
- Ну, - не вытерпел я, - мужики тоже люди, пан...
- Вирский, - подсказал управляющий.
- Пан Вирский, мужики...
- Меня мужики не интересуют, - прервал он. - Главное, что в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году я имел десять тысяч рублей ежегодно (считая и ссуды) и находился в Италии. Мне интересно было посмотреть, как выглядит страна, из которой выгоняют пруссаков... Жены и детей у меня тогда не было, беречь себя было не для кого, а потому я, интереса ради, ехал с французским авангардом... Направлялись мы, сударь мой, под Мадженту, хотя и не знали еще, ни куда мы идем, ни кто из нас завтра увидит закат солнца. Знакомо ли вам это чувство, когда человек, неуверенный в завтрашнем дне, оказывается в обществе людей, также неуверенных в завтрашнем дне?
- Знакомо ли мне! Дальше, дальше, пан Вирский!
- Не сойти мне с этого места, - говорил экс-помещик, - если это не самые прекрасные минуты в жизни! Ты молод, весел, здоров, на шее у тебя не сидят жена и дети, пьешь да песни поешь, а перед глазами у тебя - темная стена, за которой прячется завтрашний день... Эй! - кричишь. - Налейте вина, а то я не знаю, что там, за этой темной стеной... Эй, вина! И поцелуев!.. И такое бывало, пан Жецкий, - шепнул управляющий, наклоняясь ко мне.
- Но как же вы шли с французским авангардом под Мадженту?.. - прервал я.
- Шел я с кирасирами, - продолжал управляющий. - Вы знаете кирасир, пан Жецкий? На небе сияет одно солнце, а в эскадроне - сто солнц...
- Тяжеленькие у них доспехи, - заметив я. - Пехота крошит их, как стальной щелкунчик орешки...
- Так вот, приближаемся мы, пан Жецкий, к какому-то итальянскому городку, а тамошние крестьяне дают знать, что неподалеку стоит австрийский корпус. Посылаем мы их в этот городок с приказом, а вернее - с просьбой, чтобы жители, когда завидят полк, воздержались от приветственных возгласов...
- Само собой, - сказал я. - Раз неприятель поблизости...
- Через полчаса мы уже были там. Уличка узкая, по обеим сторонам толпится народ, еле-еле проедешь по четверо в ряд, а в окнах и на балконах женщины. Что за женщины, пан Жецкий! У каждой в руках букет роз! Те, что внизу, на улице, не то чтобы крикнуть, вздохнуть боятся - австрийцы-то близко... Зато женщины на балконах обрывают, сударь мой, свои букеты и осыпают лепестками роз, словно снегом, потных, покрытых пылью кирасир... Ах, пан Жецкий, если бы вы видели этот снег - пунцовый, розовый, белый и эти ручки, и этих итальянок... Наш полковник только подносил пальцы к губам и посылал воздушные поцелуи направо и налево. А снег лепестков все сыпал и сыпал на золотые кирасы, шлемы и фыркающих лошадей...
В довершение всего какой-то старик итальянец с белыми до плеч волосами, опираясь на суковатую палку, выскочил на середину улицы, обхватил за шею лошадь полковника, поцеловал ее и, крикнув: - "Evviva Italia!"* - тут же свалился мертвый... Вот каков был канун Мадженты!
______________
* Да здравствует Италия! (итал.)
Так повествовал экс-помещик, и слезы катились из его глаз на испачканный сюртук.
- Черт меня побери, пан Вирский, - вскричал я, - если Стах не отдаст вам квартиру бесплатно!
- А я плачу сто восемьдесят рублей! - всхлипывал управляющий.
Мы оба утерли глаза.
- Ну, сударь, - сказал я, помолчав, - Маджента Маджентой, а дело делом. Вы, может, представите меня кое-кому из жильцов?
- Идемте, - отвечал управляющий, срываясь с обтрепанного кресла. Идемте, я покажу вам самых интересных...
Он выбежал из гостиной и, сунув голову в дверь, которая вела, кажется, в кухню, закричал:
- Маня! Мы уходим... А с тобой, Вицек, я вечером посчитаюсь...
- Я не хозяин, чего со мною считаться, - отвечал детский голосок.
- Простите его, - попросил я управляющего.
- Как бы не так! Да он без трепки и не уснет... Хороший мальчишка, продолжал он, - смышленый, но уж очень отчаянный!..
Мы вышли из квартиры и остановились у других дверей на той же площадке. Управляющий осторожно постучал, а у меня вся кровь отхлынула от головы к сердцу, а от сердца к ногам. Может быть, она потекла бы и в башмаки и дальше по лестнице, до самых ворот, если бы изнутри не ответили:
- Войдите!
Мы вошли.
