– Ему нравилось, что ты с его с куклами возишься, в театр ходишь. Я вот этих кукол на дух раньше не переносила. А потом, как послушала его… Так и влюбилась. Но я ему говорила. – Наталья поморщилась, на секунду осеклась. – Я ему говорила: отстань от этой мельницы, не бери столько в долг! Он же из-за этого умер. Не смог вовремя отдать, к нему пришли, потребовали. Видимо, угрожали. Сердце не выдержало…
Наталья опять вздохнула. Я слушал, разглядывая свои колени. Смотреть на отцову пассию не хотелось, хоть и выглядела она, как куколка с обёртки. Странно и противно было думать, что она вот этими белыми руками, лиловыми ногтями касалась отца, щекотала ему щёки шоколадными локонами, когда целовались…
– Я ему говорила: не сможешь отдать. Не сможешь,– твердила Наталья, будто пыталась меня убедить. – А он… Отец твой… Ох и чудик отец твой, Олег. Он говорит: зато куклу куплю. Я ему: тебя убьют, на кой тебе кукла? А он: сыну, мол, достанется. Олег моё дело продолжит. Тоже будет кукол собирать…
– Сдались мне эти куклы! Да пошли они все на…
Вырвалось помимо воли. Я сцепил зубы. Неужто батя такой идиот, что вправду считал, что я тоже буду как он, дурак дураком, в куколки играть?
– А Петя думал, ты на кукловода пойдёшь учиться, – подняла брови Наталья. Кивнула, подзывая официанта: – Флэт уайт и шоколадный кекс. Олег?..
– Нет, ничего.
На кукловода? Он в своём уме? А я в своём уме – разговаривать с его любовницей чинно-мирно за кофеём? Хотя кофея-то у меня и не было. А от её чашки пахло так, что я упал бы, если бы не сидел.
– Он тебе велел отдать вот это. – Наталья кинула на стол заляпанный белый конверт. – Там его карточка, пинкод и письмо от него.
Карточка – это кстати. Это очень кстати. А что ещё за письмо?
Наталья, поболтав в чашке гнутой ложечкой, глянула испытующе, с прищуром:
– Мне кажется, там про кукол. Про коллекционных. Тех, что в чемодане.
– Чемодан у вас?
Опять вырвалось прежде, чем я успел подумать. Не стоило показывать Наталье, что это какая-то ценность. Впрочем, отец ей, наверное, и так сказал.
– Ещё чего! – замотала головой Наталья. Зашептала: – Мне этого добра не надо! Чтоб, как Петю, грохнули… Хотя Изольда, конечно, хороша…
Наталья замолчала, уставилась в окно; взгляд у неё расфокусировался, расплылся, словно она видела там что-то, чего не видел я. Низко, мечтательно произнесла:
– Вот, знаешь, говорят – страшная красота, неземная. Это про неё. Про Изольду.
Не знаю, не знаю. Как по мне, Изольда просто гордячка со вздёрнутым носом и косящими глазами.
Наталья помолчала с пару секунд, встряхнулась и продолжила прежним тревожным шёпотом:
– Хорошо, что мать твоя не трепалась, никому про нас не говорила. Давай, бери письмо и сам уже думай…
Трепыхнулось в груди.
– Так вы с мамой знакомы?
– А как же, – проворчала Наталья, подталкивая ко мне конверт. – Прячь уже, не сверкай им.
– А как? Когда?
– Тебе какое дело, Олег? Знакомы и знакомы… Ты о себе лучше думай, не о маме.
Я сунул конверт в рюкзак, долго возился с молнией. Наталья смотрела выжидающе, будто последняя фраза была не риторической. Я буркнул:
– Чё думать. Думал уже.
– И что надумал?
– Грузчиком пойду.
– А дальше?
– Не знаю!
– Олег, я тебе серьёзно говорю. Подумай!
Внутри уже не просто трепыхалось. Внутри клокотало.
– О чём ещё думать?
– Куда идти учиться, какую профессию…
– Ещё не хватало, чтоб вы меня учили! Если б не вы, отец бы, может, не такой был! Может, всё нормально бы было!
– Отец бы, – прошипела Наталья, придвигаясь ко мне, обдавая резким кофейно-шоколадным духом, – ещё раньше ушёл, и мать бы твою прибил, и тебя бы разорил вконец, если бы не я.
– Да что вы такое говорите!
Она откинулась на спинку диванчика, взяла чашку. Неожиданно спокойно произнесла:
– Ты бы, чем плеваться, послушал бы и реально подумал. Ну, пойдёшь грузчиком. А дальше? Сколько проработаешь? Посмотри на себя. Дрыщ! Сколько протянешь? А потом на что будешь жить?
– У меня квартира есть.
– Есть. Только за неё платить надо. И еду покупать. И одежду. И другие вещи тоже нужны. Всю жизнь будешь грузить? Да завтра же надорвёшься. Вон, конституцией весь в папаню. Ещё сопьёшься, как он, пузо отрастишь, и будет точь-в-точь.
– Что ж, если он такой противный, вы с ним цацкались?
– Не твоего ума дело, – глянула поверх чашки Наталья. – Твоего ума – найти сейчас жильцов и сдавать квартиру, а самому где-нибудь притулиться. И получать профессию. А пройдёт года два-три, утихнет, – и попробуешь кукол продать…
– Почему не сейчас?
– Потому что. – Наталья снова приблизилась, навалилась на стол, смела широкой грудью хрупкую салфетницу. – Потому что, если сейчас на аукцион выставишь, налетят, как коршуны, и заставят продать за бесценок. Ты сначала разберись, что почём…
– А вы в курсе?
– Надо оно мне! Одни беды от этих кукол. Снаружи локоны, фарфор, внутри дерьмо. Да ещё эти страшилища с третьим глазом…
– Вам отец Орешету показывал?.. – изумлённо спросил я.
– И Орешету, и второго рыжего… этого… Орнжея? Онжея? У меня язык ломается это выговаривать…
– Так вы знаете, за какую цену их можно продать?
