Михаил Александрович Тарковский родился в Москве в 1958 г.После окончания пединститута им. Ленина (отделение география-биология) уехал в Туруханский р-н Красноярского края, где работал сначала полевым зоологом, а позже охотником.Проживает там и по сей день в деревне Бахта.Творческую деятельность начинал как поэт.В 1986 г. поступил на заочное отделение Литературного Института им. А.М.Горького на семинар поэзии В.Д.Цыбина.В 1991 г. вышла книжка «Стихотворения» с рисунками автора, куда вошли стихи из дипломной работы.Прозу начал публиковать в журналах с 1995 г. В 2003 г. стал финалистом литературной премии Ивана Петровича Белкина 2003 года за повесть «Кондромо». Лауреат премий журнала «Наш современник» и сайта «Русский переплет», лауреат премии "Ясная поляна" имени Л. Н. Толстого за 2010 год.В 2003 – 2005 гг. был инициатором и соорганизатором съемок и автором идеи четырехсерийного документального телефильма с рабочим названием «Енисей-кормилец» («Промысел»), вышедшего в 2008 г. под другим названием и авторством. В фильме использованы кадры из личного видеоархива писателя. Фильм повествует о жизни рыбаков-охотников из Бахты.В 2009 г. Новосибирским издательством ИД «Историческое наследие Сибири» выпущена серия прозы из трех книг «Замороженное время», «Енисей, отпусти!», «Тойота-креста».(Приходится внуком Арсению Тарковскому и племянником - Андрею)Доп. информация:Главными мотивами для создания данной раздачи послужили мои безграничные любовь и уважение к автору. На вкус и цвет... и я не буду говорить, что это лучший писатель, но, на мой субъективный взгляд, это самый важный, самый нужный русский писатель современности!И увидев, что он не представлен на трекере, я решил исправить это обстоятельство.Тарковский - прозаик и поэт уникальной судьбы. Вот уже многие годы, покинув Москву, проживает в глухой сибирской деревне на берегу реки Бахты, работает охотником и изредка публикует свои повести и рассказы(в основном в журналах), в которых описывает то, что окружает его в повседневной жизни (природу, деревенский быт, труд в тайге). Рекомендую всем любителям русской прозы, особенно почитателям В.Шукшина, В.Астафьева, В.Распутина.
Куклы тетки Дарьи
Рассказ-спектакль для театра кукол
1.
Сумрачная сцена с маленькой ярко освещенной фигуркой. Над ней в полумраке склоненная в заботе и надежде фигура побольше, над ней еще одна, огромная, еле видная... И выше восстает-разрастается целая иерархия, лестница образов, где каждый предыдущий – дитя вышестоящего, и так до бесконечности – пока самый верхний, теряя очертания, не растворяется в бескрайнем Божьем пространстве.
Будто из бархатной полутьмы памяти вижу освещенный прямоугольник сцены – белый падающий снег-занавес, который становится все реже и реже, пока летящие хлопья не исчезают, открывая четкую и аскетическую даль. Она заполнена тем белым светом, что бывает только северной зимой, когда все вокруг покрыто твердым, как гипс снегом, убитым ветрами и напитавшим железной крепости долгого и будто отвердевшего времени.
Озеро, окруженное штриховкой тайги, вытянутыми в струнку пихтами, елями, кедрами. Они абсолютно вертикальны, и в их графической стройности есть и суровое великолепие, и великое и мучительное напряжение. Небо в легкой дымке, свет рассеянный, и вся округа до краев полна его сиянием. Каждый предмет так им напитан, что кажется то матово-меловым, то парафинно-синим и будто прозрачным. Свет этот ликующим и тихим вёдро стоит на сотни верст. Вот-вот он охватит сплошной дымчатой заливкой все двадцать четыре часа суток, изъедя ночь до совсем тонкой перемычки.
Пространство то овевается ветерком, то опахивается крыльями черно-белой кедровки, то вдруг начинает дышать вовсе размеренно и одушевленно. Из-за дальних хребтов-горизонтов нарастает этот скрип-шорох, кажется его излучает вся белая бесконечность, и уже становятся различимы подробнейшие его слои-оттенки: хрускоток проминающейся корочки, матовое шорканье лыж по картонному снегу, скрип снежного порошка меж ногой и сыромятной оплеткой юкс.
На широких камусных лыжах идет человек с охотничьим посохом в руке. Суконная куртка перепоясана сыромятным пояском, на пояске железная скобка, затертая в зеркало, в нее вставлен потемневший от времени топор. Рукоятка ножа перемотана изолентой. Широченные и тонкие, как бумага, лыжи одинаково заострены с носков и с задков, и кажется, будто Гена идет на огромных талиновых листьях. Все – и верхи лыж, и посох, и рукоять топора одного изжелто-воскового цвета.
Гена – енисейский остяк или, как менее принято, хоть и более правильно, кет, что в переводе означает человек. Таких людей осталось на белом свете сотен около семи.
Гена словно живая капля смолы, воды, крови, которую выдавили эти просторы, вылепили ветра, вырезали ручьи и реки. Скуластое лицо его выдублено, извялено до густейшей балычной рыжины. Он пропитан этой жизнью, как дегтем или рыбьим жиром. Он сродни не то затеси, затекшей смолой, не то высохшей до желточной жилистости кедровой плахе, не то потемневшей, истертой до блеска бересте, ее желтой изнаночной стороне, что в пятнах брусничной крови глядит с исшорканных ягодных коробов. К этому лицу не прилипает снег, мороз не берет его сухое мясо и вода стекает с его кожи круглыми каплями. Оно в морщинах от постоянного прищура, а волосы Гены совершенно седые, несмотря на молодой еще возраст. Они надеты на его голову обильной копной и состоят из крупных и крепких прядей. Седина их рыхло-платиновая, будто перо с брюха северной птицы, будто грубая рыбацкая соль. Ходит он в остяцкую перевалочку, делает все хваткими и спокойными движениями.
Время от времени откуда-то издали, из-за остроконечного ельника, чернеющего за озером, раздаются звуки поселковой жизни – далекий лай собак, удары колуна, сухой стук отлетающих поленьев, протяжные обрывки разговора. Деревня стоит на Енисее, но мы Енисея не видим, хотя всем существом чувствуем близость непомерного его тела, и отзвуки бескрайнего дыхания сопровождают нас до самого конца истории.
Шумит тайга. Гена не спеша бредет по ней на лыжах. Тайга вращается перед нами на оси озера. Тайга движется, и Гена идет, будто помогая ее вращению, толкая снежную поверхность, пока не оказывается среди высокого и стройного осинника. Колонны осин с оливковыми стволами необыкновенно тугие и ровные. Дымка рассеялась, солнце бьет ярко и ясно, гуашево-синие тени резки и густы, и снег от них в полоску. Гена останавливается под каждой осиной, ищет прямую, без бугров и грибов, смотрит, поглаживает, обходит с разных сторон, голова его задрана к небу. Гена находит самую ровную, примеривается куда и как она упадет, и валит ее топором. Она с грохотом рушится, и некоторое время великолепно ходит ходуном худосочная кедрина, задетая падающим стволом.
Гена отрубает кряж и заделывает ему носы, стесывает скулы, будто гигантскому чижику, и хотя уже проглядывает в этих стремительных скосах некая мореходная стать, еще слишком трудно поверить, что скоро осиновая колода превратится в тонкостенную долбленую лодку, или как говорят на Енисее – в ветку.