«Кукольня» – роман о любви и сумасшествии, вдохновленный реальными событиями. Необычный триллер, разрушающий представление о жанре. Анна Маркина не пытается напугать читателя – ужас вызывает сама психологическая достоверность сюжета. Тягучая атмосфера, поэтический язык, документальные вставки, завораживающие иллюстрации…Николай Зелёнкин преподает в университете, пишет статьи в региональную газету, а еще увлекается некрополистикой и на досуге составляет каталоги кладбищ… Только вот от привычных дел его отвлекает студентка, Юля Метелькова, которая напрашивается на дополнительные занятия. И чем больше сближаются эти двое, тем яснее становится, что Юля попала в какую-то нехорошую историю.
© А. Маркина, текст, 2023
© Формаслов, макет, 2023
– Ку-ку! – крикнула птица. – Ку-ку!
Он вынул из кармана перепачканного плаща блокнот.
Прочитал на памятнике:
– Мокряков Семён Николаевич. 12.10.1961 —05.01.1993
Скопировал золочёную надпись – не размеренно, как было на граните, а кое-как, тупым послюнявленным карандашом, каракулями, напоминавшими вязь кладбищенских деревьев. Скопировал на пузырящийся и отпавший наполовину от пружины листок. Записал в столбик прочих имён и дат.
А на соседнем памятнике – овальный портрет ребёнка. Девочки восьми лет с завитками у лба. Крылатая улыбка, отпущенная в расшатанный мир, – улыбка непростая, с упрёком. Дети так умеют смотреть, что стыдно становится. Стыдно не за конкретное, а в целом. За тело своё человеческое погрязшее, за помыслы. Виден воротник белой блузки. Но думаешь, что это только на фото – белое, отглаженное, а в жизни не была прилежницей, была бунтаркой, сорвиголовой, с разбитыми локтями, йодом на коленках. Соратница в беготне и налётах на дикие яблони. И брошка готовится отлететь от ключицы – стрекоза – вот-вот отправится в недоступный мир за хозяйкой.
Мокрякова Дарья Николаевна. 05.05.1995 —21.06.2003
– Да-ша, – попробовал на звук полушёпотом.
Задумался:
– Шелестит.
Строгие сосны, обступившие могилы, качались и скрипели.
Отчего-то проплыло в памяти: «Мёртвых человеческих телес, кроме знаменитых персон, внутри градов не погребать…»
Распоряжение Петра нашего Первого от 10 октября 1723 года.
Петра нашего борца с бородами, которые бояре даже после стрижки таскали в карманах и завещали похоронить с собою, чтоб честь их, будучи обрублена, не утратилась. Петра нашего борца с алкоголизмом через привязывание семикилограммовых медалей – напившись буйно, получи в полицейском участке и носи согбенно на груди, чтоб узреть, как грех к земле тянет. Ревнивца стоматологического искусства, любившего драть зубы, временами – здоровые, для усвоения профессиональных навыков. Добытчика голландских тюльпанов, повелевшего хорька считать сусликом, к ботинкам лезвия привязывать и на этом рассекать по льду да вешать всякого человека, укравшего из казны больше стоимости верёвки.
И сразу – мысленная волна внахлёст: «Указала императрица Анна Иоановна в 1731 году отвести для погребения особые места за городом под названием "кладбища"».
Но ни Петра нашего, ни царицу, восседавшую в праздности среди шутов и карлиц да любившую приложить с балкона пулею пролетавшего мимо воробья или какого зайца в парке, знавшую горечь утраты мужа младого от перепоя, не слушали. И даже восприняли в штыки, знай себе хоронили на городских погостах – быть гостю на погосте… Пока чума не потеснила.
Тут Николаю Ивановичу Зелёнкину, делавшему опись могил для труда по некрополистике Нижегородской области, пришлось отвлечься от исторических мыслей. С правого боку, непонятно откуда вылезший, по майским хлябям пружинил неопрятный, окутанный дождевиком человек лет пятидесяти.
– Твои? – спросил он, установив наклонно тело у облезшей ограды Мокряковых и прикрепив взгляд к незахлопнутому блокноту на пружинке.
– Тут все мои, – ответил Зелёнкин, убирая записи и карандаш в глубокий, начинающий отходить по шву карман.
– Прально, – кивнул посетитель, – человек человеку свой.
Николай поднял с травы поношенный рюкзак. Одна из лямок была вырвана с нитяными сосудами и болталась несуразно. Набросил вторую лямку на плечо и дал понять, что продолжать разговор не намерен.
– Выпьем? – предложил тот, в дождевике, опасаясь отбытия единственной компании.
Тело его стояло наклонно: было ясно, что он – уже.
– Не пью.
– И за своих не пьёшь?
Пожал плечами Зелёнкин:
– Зачем за них пить? Им этого не нужно.
Собеседник произвёл ещё один малоцельный кивок головы.
– А я к отцу пришёл. Раньше в Пеньках жили, часто ходил. А переехали, теперь хрен добраться. Автобус и шесть километров по лесу. – И, поразмыслив, добавил: – Грязно тут.
– Кто отец был?
– Механик. Давно помер. Машины слушать умел. Как врач. Хоть стиралку, хоть трактор. Приложит ухо и слышит, где поломано.
– Звали как? – Николай опять приготовил блокнот и карандаш.
– Проталин.
Зашуршали листы, заперебирались.