Раздев приятеля, Дитер скальпелем срезал кожу на руке Аркадия с вытатуированным на ней лагерным номером. После он одел русского в свою эсэсовскую форму.
Когда-то они оба были одной комплекции, но теперь нацистская форма болталась на Аркадии мешком. Исхудавшие руки и ноги торчали из штанин и рукавов, как палки. Арестантская роба Аркадия, напротив, была Дитеру тесновата. Ткань в области груди натянулась, а швы на плечах и руках вот-вот готовы были треснуть. Но ничего сейчас с этим не поделать. Если кто-то удивится его упитанному виду по сравнению с живыми скелетами, оставшимися в Аушвице, он как-нибудь выкрутится.
Взяв лабораторный стакан с кислотой, Дитер осторожно окунул в него по очереди пальцы трупа, удаляя таким образом отпечатки пальцев. Он поморщился от едкой вони. Когда Дитер убедился в том, что труп опознать будет невозможно, он выстрелил Аркадию в висок и оставил пистолет в сжатых пальцах мертвеца. Отступив на пару шагов, он окинул внимательным взглядом всю картину. Нельзя ничего упускать из виду. Он постарался посмотреть на все это глазами солдата Красной Армии. Наверняка тот сочтет Аркадия еще одним нацистом, который выбрал легкую смерть. Теперь, помимо врачей-нацистов, разбежавшихся по всей Европе, живых свидетелей больше не осталось. За последние несколько недель Дитер со всей тщательностью ликвидировал всех взрослых из бараков, кто мог бы его опознать. Выжившие дети не знают, кто он. Для них он безликое чудовище в белом халате.
После этого Дитер разлил на полу немного бензина, чиркнул спичкой, поджег лабораторию и выскочил за дверь в снег. К концу войны Красная Армия отказалась даже притворяться, что следует цивилизованным правилам ведения боевых действий. Красноармейцы вторглись на территорию концлагеря, представляющего собой апофеоз отказа от человечности. Немцам, которые не догадались бежать или покончить с собой, не поздоровилось. Русские окружили их и перебили. Женева – не для таких[69].
Валил довольно густой снег, так что Дитер мог, находясь в относительной безопасности, перебегать от здания к зданию.
Откуда-то из метели до его слуха донесся пронзительный возглас на немецком, а затем глубокий голос, исполненный радости, пробормотал на русском:
– Не трать на него пули. Убивай его медленно.
Дитер, каждый день учившийся у Аркадия русскому, прекрасно понял все сказанное. Он замер на месте… затем ступил вперед… опять замер… Двигаясь медленно и крайне осторожно, завернувшись в жесткую ткань арестантской робы и шинель, Дитер крался в ночь, приближаясь к руинам Биркенау, над которыми поднимался дым.
Он нырнул, словно плотва, под еще сохранившие тепло битые кирпичи и остался там до утра, дрожа всем телом и прислушиваясь к крикам красноармейцев, которые, найдя склад с едой и алкоголем, теперь распределяли все это среди заключенных. С ветром до его слуха долетали смех и песни. Впервые за много лет заключенные наелись, впервые о них заботились. Какой-то добрый солдат, отыскав Зоопарк Менгеле, успокаивал детей, как слышал Дитер: раздавал им шоколад и обещал защитить от опасностей этого мира.
Ночь была долгой, наполненной радостью и отчаянием. Человечность, прежде почти уничтоженная, теперь вернулась, обретя прежнюю форму. Солдаты нашли его только утром, когда рассвело. Русский, шатаясь из-за выпитого алкоголя и ужасов, увиденных и совершенных им ночью, поднял обломок бетона, прикрывавший Дитера сверху, и обнаружил еще одного выжившего. Дитер приоткрыл глаза и увидел силуэт мужчины на фоне поднимающегося солнца, его шинель, закинутую за спину винтовку и шапку на голове.
– Эй! – крикнул солдат своим товарищам. – Тут еще один! Кажется, живой…
Дитер, с трудом двигаясь, вылез из-под битого кирпича и хрипло произнес на русском языке:
– Да. Я живой.
После похорон, проснувшись утром, Адам попытался связаться с Тесс, но не смог. Не зная, что предпринять, он поехал в офис для того, чтобы побыть наедине с собой. Накануне он дал всем сотрудникам выходной, чтобы они могли почтить смерть деда. Он тяжело плюхнулся в офисное кресло и после минутного раздумья достал из шкафчика для напитков бутылку водки. Этот шкафчик он установил в своем кабинете после просмотра сериала «Безумцы»[70], полагая, что он придаст интерьеру налет утонченности. Сидя в темноте, Адам в полном одиночестве предался своим мыслям, периодически прикладываясь к стакану. Время шло. Когда водка в бутылке закончилась, он принялся за другую. Он задремал. Разбудил его телефонный звонок. Адам вздрогнул, очнувшись от дремы. Трубку он поднял скорее рефлекторно, чем осознанно.
– «Митти и Сара», – хриплым голосом произнес он. – Чем могу помочь?
– Я хочу говорить с владельцем.
Высокий голос, принадлежавший, по-видимому, пожилой женщине, звенел от праведного негодования, словно отпущенная тетива лука.
Адам замер со стаканом в руке, сделал паузу и лишь тогда спросил:
– Что случилось?
– Я хочу пожаловаться.
– А-а-а… – испытывая облегчение, сказал Адам. – Господи… Я вас слушаю.
