Массовых слез и рыданий не последовало, но все отрешенно посмотрели друг на друга, боясь задавать какие-то наводящие вопросы, боясь, что неаккуратный вопрос может всколыхнуть новые затаенные ужасы. Винцела лишь непонимающе хлопала глазами, несколько раз открывала рот, но не издала ни звука. Ингустин закрыл лицо руками и полностью ушел внутрь себя. Три подруги — Леафани, Клэйнис и Таурья — принялись тихо перешептываться.
— Что же теперь делать? — Ахтиней вмиг забыл о недавней находке. Шкатулка с загадочным глазом теперь оказалась не важнее пустого места.
Хариами присел на один из пней:
— Послушай, Исмир, у тебя же на ходу та телега, что ты делал?
Исмирал кивнул головой, механически отвечая:
— Там нечему ломаться, два колеса да простой ящик.
— Я возьму с собой… да вот хотя бы Ахтинея, мы вдвоем перевезем их тела сюда, на поляну. А вы просто ждите, что еще остается? И займемся мы этим прямо сейчас. Ахтиней, пошли…
Оба удалились, прихватив с собой неуклюжую деревянную конструкцию.
Те, кто остались, долгое время разговаривали шепотом, любой громкий голос теперь почему-то пугал. Винцела медленно произнесла:
— Надо бы сообщить Гимземину.
Ингустин скривил неприятную гримасу:
— Кому?.. Вы же знаете, что ему на всех нас плевать!
— И тем не менее.
Вина, ни кого больше ни о чем не спрашивая, быстро зашагала в сторону севера.
Возвращались уже вдвоем: рядом с ней нервно вышагивал алхимик в своем длинном хитоне, болотный цвет которого с каждым интегралом дней становился все ближе к простой грязи, а не к зелени водоема. Гимземин нервно потеребил нос и сверкнул черными зрачками:
— Что, доигрались, запускатели времени?
Ему не ответили. Если сейчас копаться в прошлом, то эта авантюрная идея все-таки принадлежала звездочету. Никто другой попросту не смог бы ее осуществить. Никто не знал, что пространство скуки окажется куда более враждебным, чем прежние романтические мысли о нем.
— Как нам теперь дальше жить? Мы все тоже умрем? — спросила Таурья и сразу же закрыла ладонью рот. — Ой, я опять что-то не так сказала!
— Будете жить как обычно, — устало произнес алхимик. — Надеюсь, теперь свой любопытный нос поменьше высовывать станете куда не следует. Мне однажды уже доводилось видеть смерть… там, в ойкумене. Давно-давно.
Ингустин нахмурил брови, присев на пенек от странного недомогания:
— Разве ты помнишь что-то из ойкумены еще до остановки времени? Это ж было бесконечно давно…
Гимземин тоже решил присесть:
— Нет. У меня почти полностью пропала память, как и у вас всех, но иногда… — он на несколько секунд задумался, выставив свой длинный нос куда-то в сторону запада. Его свисающие до плеч черные волосы с цветными кончиками чуть трепыхались от случайного ветра. — Иногда, словно вспышки, мелькают фрагменты прошлого. Почему — не знаю. Может, пары в моей лаборатории так действуют?
— Скажи, что теперь делать? — робко спросила Риатта.
— Ничего. Насколько мне ведома ситуация, после смерти куклы попадают в замок последнего Покоя… это нечто вреде музея. И остаются там навсегда.
— Интересно, где его искать? — подал голос молчавший все время Эльрамус.
— Неинтересно, нигде не искать. Он сам отыщет. Он постоянно парит в воздухе и как-то чувствует наступившую смерть. Нам просто нужно устроить церемонию прощания, а для этого тебе, Исмирал, придется кое-что изготовить. Дай-ка мне листок да карандаш, я нарисую.
Главный конструктор поляны послушно сходил за названными предметами, после чего Гимземин что-то старательно выводил на листке бумаги. Стояла напряженная тишина. Небо, обманывая всех вокруг, пыталось изображать беззаботную ясность. Порхали птицы да неугомонные бабочки, но кошастый вдруг потерял к ним всякий интерес. Своим звериным умом он понимал — случилось нечто важное, а звериная интуиция явно чуяла запах беды.
Исмирал даже в самом мрачном кошмаре не мог предположить, что ему когда-то придется делать гробы. Таким странным словом алхимик назвал вечные лежанки для кукол, закончивших жизненный путь. По его чертежам он изготовил пять одинаковых продольных ящиков, чуть конических, отдав их в руки Леафани. Та уже вместе с подругами обшила их богатой пурпурной тканью, а по краям наложила траурную белую тесьму, вьющуюся ажурными кружевами. К изголовьям гробов она изготовила аккуратные атласные подушечки. Все взбивала их да приглаживала, чтобы ее друзьям было на них удобней лежать.
Кое-кто в Сингулярности еще пытался относиться к смерти как к чему-то не совсем серьезному, нефатальному. Словно куклы просто лягут надолго поспать — всего лишь на вечность. Ведь настоящих смертей, кроме Гимземина, воочию никто еще не видел. Ну, если не считать растерзанных когтями Лео неуклюжих бабочек.
А ветер шумел над поляной, тормоша траурный покой, пытаясь внести каплю личного оптимизма в океан печали…
