Эти эмоции, этот поток наивных детских аргументов, был одновременно и трогателен и нелеп; любые доводы разума здесь не имели силы. Эта маленькая, хрупкая, беспомощная девочка в глубине душе уже была женщиной — с железным стержнем бессознательного, чувственного восприятия мира. Она действительно была живая, как она сказала, но живая не в том смысле, что дышала и ходила, а в другом, глубинном чувстве жизни (а стало быть, и смерти), что доступен только женщине — и больше никому. Она могла почувствовать, но не могла понять. В ней закипала просыпавшаяся юность, в ней бурлили чувства, которых она хотела и которых боялась, она выдумывала свою жизнь, но боялась её постичь. Пустяк в её понимании превращался в трагедию, а трагедия — в пустяк, и в данную минуту мир начинался ею и ею же заканчивался. Всё остальное было пришлым или выдуманным.
Травник был в совершеннейшем смятении.
— Но, девочка, послушай… Это же не значит, что я вечно должен быть рядом!
— Конечно нет! Только я всё время боюсь, что однажды… ты не придёшь.
— Есть способы, — неуверенно сказал Жуга. — Я бы мог… Хм…
— У меня никого нет.
— Хочешь, я поговорю с хозяевами?
— Меня тогда вообще возненавидят.
Вновь повисла пауза.
— Дурацкое положение, — пробормотал Жуга и дёрнул себя за волосы.
Девица, конечно, была не права. Травник знал немало людей, которые всё время жили под угрозой смерти: люди с астмой, люди с язвой, с грудной жабой, с больным сердцем. Наконец, солдаты (хотя мужчины — это всё-таки не женщины, у них другое отношение к жизни и к смерти). Но все они жили и ценили каждое мгновение этой жизни, а при необходимости принимали всё как должное. Или не принимали, но всё равно — жили! А здесь всё обстояло много лучше. Девушка знала, откуда исходит опасность, знала, как от неё уберечься. И всё равно боялась. Потому что маленькая, потому что слабая, потому что одна. Потому, что каждый из нас бывает небрежен.
Потому, что однажды найдётся подонок, который поймает тебя и ужалит пчелой.
Можно было объяснить ей. Дать совет, помочь, научить, найти заботливых людей, оставить лекарства. Немножко времени — буквально три-четыре дня, — и всё можно было поправить.
Но как раз времени-то и не было. Не было времени. Совсем.
«Я столько лет приходил к ней, — подумал травник, — помогал… Но, по сути, было ли то помощью? Она ждала и верила, что я приду, а я даже имени её не помню».
— Как твоё имя? — спросил он.
Девушка подняла глаза. Опустила.
— Сусанна.
— Ах да… Тебя ещё прозвали — Крошка Су[81].
Девчонка надула губки:
— Мне не нравится это прозвище!
— Я не буду тебя дразнить, — успокоил её травник. —
Просто вспомнилось.
— А тебя как зовут?
— Жуга.
— Какое странное имя.
— Да, ты права, — почесав в затылке, признал травник. — Для здешних мест звучит странновато. Если мы не хотим, чтоб нас нашли, лучше взять какое-нибудь другое.
— Может, Ливен? Или Гильом? Или, может, Иероним?
— Нет, это не подходит.
— Тогда, может, Этьен? Или Тибальт?
Травник с прищуром посмотрел на девушку.
— Не слишком ли рьяно ты за меня взялась? — то ли спросил, то ли укорил он её. — Поумерь пыл, девочка. Да и в любом случае всё это не годится. Ты слышишь, как я говорю? У меня нездешний выговор. С местным именем я привлеку внимание, люди сразу почуют неладное, подумают, что я сыщик или ещё чего-нибудь такое. Проще взять какое-нибудь латинское имя, пусть думают, что я монах. При постриге часто дают новые имена.
— А ты монах?
— Нет, это только ряса, сама же видишь: тонзуры нет… Кстати, это мысль — надо будет забежать к цирюльнику. Жалко, ряса бернардинская, они почти не выходят в мир, но я что-нибудь придумаю. Яд и пламя, теперь много чего надо успеть сделать… Ну что ж… — Жуга хлопнул себя по коленям (похоже, он уже всё решил и теперь просчитывал в уме маршрут их будущего пути). — Раз в Кортрейк нам не надо, двинемся в Лиссбург — я всё равно собирался туда заглянуть. Это займёт у нас дней пять, в лучшем случае четыре. Яд и пламя, многовато… Но ничего не поделаешь — ехать нам всё равно не на чем, так что пойдём пешком, якобы я и взаправду монах. О! А назовусь-ка я Якобом! Тем паче скоро день святого Якоба. И насчёт мест врать почти не придётся — скажу, что я из Трансильвании — в последнее время там многие приняли католичество. Брат Якоб Трансильванский… Хм… Как тебе это имя?
Девица уже вполне воспряла духом. Настроение у неё менялось, как погода осенью. Ничего особенного для такого возраста, но травник тем не менее подметил это, и в его душе тихонько зазвенели колокольчики тревоги. «Тот ещё характер. Ох, намучаюсь я с ней… — подумал он. — Впрочем, бог даст, не успею. Однако что-то очень уж везёт мне в последнее время на сумасшедших девок… Не к добру всё это».
— Якоб? — переспросила Сусанна, складывая руки на коленях. — Как будто неплохо! А я тогда…
— А ты останешься как есть — Сусанна, — осадил её травник. — И пожалуйста, не спорь. Игрушки кончились. Ты даже не знаешь, в какие дела впуталась. Надеюсь, я успею пристроить тебя понадёжней до того, как обо всём забуду.
— О чем ты забудешь? А в какие дела?
