— Алехандро! Алехандро Эскантадес! Ты ли это?
Теперь уже настала очередь Санчеса удивляться. Он вытаращился в темноту:
— Кто это там?
— Это ты, Санчо?
— Я. А кто зовёт?
— Caramba! Кто зовёт? Я тебе сейчас скажу, кто зовёт! — Из отряда протолкался вперёд невысокий человек с корсекой на плече и встал, уверенно расставив ноги. — Это же я, Антонио!
Алехандро всмотрелся и озадачился. Одежда говорившего являла собой смесь настолько причудливую, что по ней можно было изучать географию. На нём был стёганый кафтан mi-parti[55] со множеством разрезов, с рукавами-буф и отложным воротником валлонского кавалериста, дешёвый полупанцирь в форме «гусиного живота» льежской работы и короткие, туго набитые шаровары Pluderhose, те самые, которые высмеивали ещё Мускулус и Пелликан в своих памфлетах о «беспутных, презревших честь и пристойность дьяволах в раздутых штанищах». Ниже были башмаки, которые в Германии зовутся Kuhinaul — «коровья морда», а во Франции — «утиный нос»; поверх них — высоченные гамаши на шнуровке, явно местного пошива (Санчес сам носил такие же, чтоб, как он выражался, «легче было драпать»). Единственным знаком различия служил шарф, свободно обвивавший грудь и плечи. Венчал всё это лёгкий чёрный морион[56] испанского морского пехотинца с украшением из перьев и потугой на чеканку, из-под которого виднелись только нос и борода. Лица было не разглядеть.
— Какой ещё Антонио?
— Ты спятил? — Солдат откинул за спину шлем, под которым обнаружилась стриженая голова. — Я Антонио Виньегас! С каких это пор ты не узнаёшь старых друзей?
— Rayo del Cielo! — потрясённо выдохнул Санчес — Антонио! Земляк! Я не верю своим глазам: ты же отправлялся в Новый Свет!
— И что с того? — с язвительной усмешкой бросил солдат. — Это же было четыре с половиной года назад, а Новый Свет — не тот свет! Открывай, старый стервятник, а то у нас уже скоро носы и уши отмёрзнут и отвалятся.
Санчес обернулся к ничего уже не соображающему брату Иеремии:
— Открывай ворота.
— Но…
— Никаких «но»! — рявкнул испанец. — Если я говорю: «открывай», значит, ты должен взять ключи и открыть. Тоже мне, апостол Пётр нашёлся. Это тебе не ночные воришки, это почтенные испанские гвардейцы, comprendes? По-твоему, они должны топтаться на холоде? Не май месяц, посмотри — у меня изо рта пар валит, смотри: х-х-х… Ну, видел? Открывай!
Пока брат Иеремия возился с ключами и засовом, Санчес снова высунулся в окно. Ситуация неожиданно разрядилась, напряжение спало. Солдаты снаружи оживились, запереминались, заговорили. Испанец с удовлетворением отметил, что с офицера несколько слетела спесь — инициатива в разговоре безоговорочно перешла к Санчесу и его собеседнику, и это оказалось приятно.
Тем временем уже совсем стемнело.
— Антонио! — снова окликнул он. — Ты здесь?
— Здесь, здесь, куда я денусь.
— Где ты пропадал всё это время, hombre? Ты уже вернулся или никуда не плавал?
— Canarios[57] — возмутились внизу. — Я тебе сейчас в лоб дам, только открой ворота и дай до тебя добраться. Конечно, я вернулся! Или ты считаешь меня трусом?
— Ха-ха-ха! А ты всё такой же забияка… Я шучу. Там, с тобой, есть ещё кто-нибудь из нашего старого отряда из Вальядолида?
— Где? В лагере-то? Знамо дело, есть!
— Кто?
— Много кто, десятка полтора: малыш Люсио, Сальватор, Алехо дель Кастильо и Алехо Рока — тот, который со шрамом. Хуан-Фернандо… Кто ещё? Жозе-Мария, португалец, помнишь его?
— Конечно! А он тоже здесь?
— Тоже здесь. И Лопес де Овьедо, и Фабио Суарес, и Толстый Педро…
— Как! Толстый Педро жив?
— Жив, что ему сделается!
— Я слышал, он умер, отравился какой-то тамошней индийской дрянью.
— Ха, и ты поверил? Однако чего так долго?
Как раз в этот момент ворота заскрипели и начали открываться. Отряд проследовал в обитель, волоча грохочущую по камням тележку, а Антонио и Санчес принялись обниматься и хлопать друг дружку по плечам и спинам, выбивая из курток дорожную пыль.
— Санчо!
— Антонио!
— Санчо!
— Антонио!
— Я уж думал, больше не увидимся. Ты что здесь делаешь?
— Я-то? — Санчес ухмыльнулся. — Я, compadre, теперь на службе инквизиции. Мы тут важное дело делаем — ведьму охраняем.
— Что? Какую ведьму?
Сын крестьянина из Валенсии, востроносый, с мелкими зубами, Антонио походил на хорька и отличался таким же вздорным характером. Вьющиеся волосы, смуглая кожа, пронзительные чёрные глаза — даже при беглом взгляде было видно, что в нём течёт мавританская кровь. При упоминании ведьмы он вздрогнул, торопливо перебросил древко корсеки из правой руки в левую и перекрестился.
— Так ты теперь охраняешь колдунов? Hola, ты хорошо устроился! Непыльная, наверно, работёнка?
— Да ну, скукота смертная. А кто-то есть ещё из тех, кого я знаю?
— Только Альфонсо, остальные новенькие. А! Ещё Манни Гонсалес.
— Как! Малыш Гонсалес? Он уже так вырос, что не писает в штаны?
— Что ты! — рассмеялся Санчес. — Лучший стрелок из аркебузы, какого я видел. Пойдём, выпьем по кружечке.
— Где нам расположиться? — вклинился в их разговор офицер.
