На пороге стояли двое – белобрысый парень лет двадцати, по виду обыкновенный крестьянин, и девушка в каком-то странном платье, будто наспех сооружённом из подручных тряпок и суровых одеял. Оба выглядели измождёнными, с ног до головы были выпачканы мелом и дорожной пылью. Они стояли и нерешительно оглядывались. Девушка была босой, со сбитыми ногами, смотрела вниз. Под ветхой шляпой и намотанным в несколько слоёв замызганным платком трудно было понять, какая у неё голова и шея. Волос видно не было, только лицо.
– День добрый, – наконец поздоровался парень и откашлялся.
– Добрый день. – Кабатчик слегка поклонился.
– Здесь можно снять комнату? – нерешительно спросил парнишка и повторил, словно боялся, что его не так поймут: – Комнату… можно снять?
– Отчего ж нельзя. Мо-ожно, – протянул хозяин. – А деньги у вас е-есть?
– Деньги… деньги, да, есть. – Парень порылся в кармане и протянул тяжёлый, необычной чеканки золотой. – Вот.
Кабатчик принял его, покачал на ладони и с удивлением поднял брови.
– Хм! – сказал он. – На эту монету я могу подать вам гентской колбасы, большую круглую яичницу, похлёбку с клёцками и ушки, жаренные в масле. А также пива и вина.
– А комнату?
– И комнату, конечно. Может быть, желаете помыться?
– Да, хорошо. Да.
Он даже не упомянул про сдачу, хотя следовало бы. Беловолосый, казалось, не может оправиться от какого-то удара, потрясения или другого странного события. Он говорил прерывисто, словно выталкивал слова, и с подозрением глядел на каждого сидящего в корчме, но стоило ему встретиться с кем-нибудь взглядом, торопливо опускал глаза.
Он осторожно взял свою спутницу за руку и двинулся вперёд, между столов. Народ по-прежнему молчал – уж больно нелепо выглядела эта парочка. Во всяком случае, вид у них был такой, словно они только что вылезли из-под земли. Женщина шла, неловко семеня, быть может, потому, что была в тягости (вблизи это стало заметно). Парень старательно избегал чужих взглядов.
Проходя мимо стола, где сидели Фриц, Барба и Октавия, а также гистрионы, женщина замедлила шаг, подняла голову, посмотрела на них… и тихо охнула, закрыв ладонью рот. Фриц тоже разглядел её вблизи. И тоже вздрогнул.
– Я… – потрясённо выдохнул он и умолк, увидав в её распахнутых глазах не только изумление, но и мольбу: «Молчи!» В голове сделалось пусто и гулко. Не в силах придумать ничего путного, он торопливо схватил ложку и принялся запихивать в рот еду, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не взглянуть на девушку ещё раз.
Парень тем временем оглянулся, неловко потоптался, потянул девушку за руку, и они двинулись дальше. Октавия вертела головой и дёргала Фрица за рукав:
– Фриц, кто это? Ты её знаешь? Кто это? Ну Фри-иц…
Тот не отвечал. Радость, ликование – всё это быстро сгинуло, теперь он думал о другом. Страх стянул его внутренности ледяным узлом, горох с капустой застревали в горле и горячими комками проваливались внутрь; вкуса еды он не ощущал.
– Странная деваха, – выразил общее мнение Дер Тойфель, и все закивали. – Где я мог её видеть?
– И я где-то видел! – подтвердил Рейно Моргенштерн. «И я!», «И я!» – как стадо ослов, заякали остальные. Рейно нахмурился.
– Но где? – спросил он сам себя. – Не помню.
Все – музыканты, выпивохи, странники, кабатчик, кукольник, даже Октавия – все неотрывно буравили взглядами белые спины уходящей парочки, и потому никто, кроме Фрица, не видел дудочника ван Хорна, который стоял у входа, в дверном проёме. Он тоже смотрел им вслед со странным выражением в глазах, потом повернул голову к Фрицу, поймал его взгляд и приложил палец к губам в риторическом жесте молчания.
И улыбнулся.
– Ты веришь в любовь?
Жуга повернулся на бок, чтобы посмотреть на Зерги. В отблесках костра её лицо приобрело несвойственное ей выражение. В последнее время она сильно изменилась – черты её истончились, нос заострился, губы стали тонкими, бескровными. Бесконечные преображения изматывали девушку как тяжкая болезнь, она лежала, завернувшись в одеяло и прижавшись к травнику, смотрела в пересыпанное звёздами светлеющее небо.
Зерги. Белая Стрела. Альбина. Сколько травник её помнил, она всегда была поджарой, быстрой, энергичной девушкой, упрямой, скорой на дела и на суждения, способной как на бешеные вспышки гнева, так и на внезапные порывы светлых чувств. Её скрытность почти равна была по силе её искренности, а её понятия о справедливости и чести определяла лишь она сама. Казалось, она всё время носит маску и никому не открывает своего истинного лица. Но если на неё находило желание поразмышлять, тем паче вслух, это был верный признак тягостных сомнений и растерянности. В такие минуты следовало держать ухо востро: после них могло последовать всё что угодно – от поцелуя в губы до стрелы в глазницу.
– Почему ты спрашиваешь об этом у меня? – мягко поинтересовался он.
Зерги посмотрела на него и усмехнулась.
– Кого же мне спрашивать? – горько сказала она. – Девчонку? Рутгера? А может, господина Андерсона? Нет, Жуга, я знаю тебя много лет, и знаю точно – если ты ответишь, то уж точно не соврёшь.
– А если не отвечу?
– И тогда не соврёшь.
