– Pobre chico…[109] Вот ведь как бывает. И впрямь тогда надо сходить. Мануэло, ты же знаешь молитвы и сможешь прочесть всё, что надо. Не будить же отца Себастьяна для этого.
– Vamonos.
– Andamos.
– Пошли.
Все разом встали и направились за стариком Хенаро, оставив Киппера храпеть у тлеющих углей – всё равно добудиться его не было возможности.
Идти пришлось совсем недолго. Возле ложа умирающего собралось человек двадцать, включая профоса в коротком испанском плаще и высокой шляпе и полкового лекаря в чёрной мантии. Лекарь посмотрел на Хенаро и чуть заметно покачал головой.
Несмотря на лихорадку, Эстебан Протеро пребывал в сознании. Грудь его вздымалась и опадала, измождённое лицо блестело от пота, красивые черты исказила боль. Не помогали ни водка, ни снадобья. Взгляд его блуждал по лицам стоящих вокруг, в глазах блестела затаённая надежда, сквозь которую время от времени проглядывал страх подступающей смерти. Парнишка боролся за каждый вдох. Временами он судорожно кашлял, и тогда кровавые сгустки летели у него изо рта. Тонкие, ещё не успевшие загрубеть ладони судорожно шарили по одеялу. Судя по всему, конец был близок. Все молчали.
– Sangue de Cristo, – высказался шёпотом Родригес. – Ведь и вправду совсем мальчишка. Кто он вам, дон Хенаро?
– Племянник, – так же тихо отозвался тот. – Сын моей сестры.
Эстебан захрипел и мучительно выгнулся. Все замерли. «Отходит», – тихо выговорил кто-то. Мануэль читал Pater noster.
В этот миг по рядам пронеслось шевеление. Родригес поднял глаза и увидел, как люди расступаются, пропуская к умирающему человека в монашеских одеждах. Шёл он совершенно молча, только посох стукал по земле, на одном боку его была большая сумка, с другого боку шла собака, совершенно белая, огромная, без поводка. Это не столько удивляло, сколько настораживало и пугало. Круг людей стал шире, словно солдаты боялись приблизиться. Никто не произнёс ни слова.
Монах склонился над Эстебаном, потрогал ему пульс и обернулся.
– Нагрейте воды, – распорядился он.
– Зачем вода-то, padre? – изумился профос. – Разве это нужно для отходной?
– Не надо отходной. Его ещё можно спасти.
Все разом посмотрели на дона Хенаро – старик уже встал на колени, сложил ладони, опустил глаза и истово молился. Некоторые последовали его примеру.
Родригес неотрывно глядел на монаха.
– Madre mia! – вымолвил он наконец. – Кто это?
Альберто Гарсия закивал и наклонился к нему.
– Никто не знает, – зашептал он Родригесу в самое ухо. – С тех самых пор, как кончилась та стычка, он приходит по ночам и лечит всех. Кого попало лечит: раненых, больных, умирающих, всех, на кого махнул рукой наш коновал. Порой с того света вытаскивает. Молись, Понсо, может, у Эстебано появился шанс.
– Он что, живёт здесь, этот монах?
– В том-то и загвоздка! Никто не знает, откуда он приходит и куда потом девается. Его даже дозорные не видят. Все зовут его брат Якоб, но в народе ходит слух, будто это сам святой Бернар со своим белым псом. Сперва его пугались и стреляли в него несколько раз, и даже попадали, но он всегда возвращается. Ох, смотри, смотри: а парню впрямь как будто лучше! Успокаивается, задышал нормально, кашлять перестал. Que milagro![110] Неужели выживет?
– Dios me Perdone!
– Не богохульствуй, лучше помолись!
– Эй, там! Despacio![111] – рявкнул профос в их сторону.
Хосе-Фернандес угрюмо теребил себя за бороду. Обернулся к Родригесу.
– Какое знакомое лицо, – сказал он. – Где я мог его видеть?
– Не знаю, – словно со стороны услышал Родригес собственный голос. Ноги его сделались ватными.
А Мануэль ничего не сказал.
В аудитории было холодно, облезлые колонны серого песчаника поддерживали низкий подвальный свод. Стены были в потёках селитры. Ученики нещадно мёрзли. Бенедикт ван Боотс в этом смысле не отличался от остальных: он застегнул куртку на все пряжки, пуговицы и крючки, покашливал и дул в кулак. От свинцового карандаша стекленели пальцы, приходилось отогревать их за пазухой. Ныла ссадина под глазом.
Прошло больше года с тех пор, как его отец, Норберт ван Боотс, снабдил сына небольшой денежной суммой, пополнил запас красок и кисточек и дал ему свой плащ на меху и отцовское благословение на поездку в Лейден для учёбы в классе господина Сваненбюрха. Флорины быстро кончились – ушли за аренду чердака, перекочевали в кошелёк к мастеру, истаяли в студенческих пирушках и походах по девицам; краски с кисточками делали своё дело, но и только; отчее благословение, конечно, осеняло и поддерживало юношу на тернистом пути начинающего живописца, но в повседневной жизни от него было мало пользы. А вот без плаща процесс обучения премудростям художества и графики вполне мог сделаться мучительным. Сейчас, по крайней мере, хоть шея и плечи не мёрзли.
