— По русски не понимаешь, милок! Как дам щас по щам! — она замахнулась скалкой.
— Пожалуйста. Мне очень нужно с ней поговорить, — спокойно повторил я.
— Ты чё, из банка? — она подозрительно прищурилась, но скалку опустила. — Ваших давненько не было…
Я покачал головой.
— Нет. Я… сослуживец её сына, — соврал я. — Мы вместе служили. Он попросил меня кое-что передать своей матери.
Врать не хорошо, я это понимал. Как понимал и то, что старуха может поймать меня на лжи. Сын Светки мог жить с матерью… неизвестно какие отношения у них сложились. Но на риск я шел осознанно, понимая, что иначе старуху не разговорить. Сколько раз за жизнь приходилось говорить правду и слышать, как в ответ щелкает дверной замок.
Бабка молча смотрела на меня, долго, будто сканировала насквозь. Потом качнула головой, опустила скалку.
— Не брешешь, милок? — уточнила она.
— Нет, — я покачал головой.
Она вздохнула.
— Ладно. Заходи. Вижу по глазам, что ты нормальный.
Старуха отступила, пропуская меня внутрь. Я вошёл, и сразу как будто бы шагнул в прошлое. Даже не в своё, но в какое-то общее. Советское… брошенное и сломанное.
Я зашел внутрь, огляделся. Все как будто и не изменилось с девяностых — те же облезлые стены, полки, нагруженные книгами.
Звякнул замок, бабка закрыла дверь за моей спиной и, не дожидаясь вопросов, махнула рукой.
— Кухня направо. Проходи, только разувайся! Тебе тут не проходной двор, а то быстро швабру в руки вручу!
Планировка здесь была любопытная. Квартира имела две комнаты по левую и правую сторону от коридора. Сам коридор упирался в санузел, а по сторонам от него — кухня и кладовка.
Я шел по коридору, шаги глухо отзывались по линолеуму, вздутому от времени и влаги. Дверь в комнату слева была чуть приоткрыта. Мимоходом я заглянул внутрь и замер. На полке, между пластиковыми цветами и иконой, стояла фоторамка. Простая, деревянная, покрытая мелкими трещинами. В ней поместилась старая фотография.
Со снимка на меня смотрела Светлана…
Я узнал ее сразу. Рядом с ней стоял мальчишка лет семи, белобрысый, с характерной упрямой складкой бровей, такая была только у его матери. Сердце ухнуло вниз. Непрошеное воспоминание полоснуло изнутри, как лезвие.
Я отвел взгляд, пошёл дальше за старухой, которая прихрамывала на одну ногу.
Кухня встретила тусклым светом от старой лампы, давно требовавшей замены. На деревянном облупленном окне, подгнившем у рамы, висела занавеска с лимонами, выцветшая почти до серого. У стены стол, накрытый почти истертой скатертью. Перекошенные табуретки…
Бабка захлопотала у стола, поставила кружки. Зажгла газовую конфорку с чайником, таким же старым, как и все остальное тут.
— Садись, милок. Щас чайку попьем. Расскажешь, что у тебя приключилось.
Я коротко кивнул, осторожно сел на табуретку. Чашка, выделенная мне была облупленной, в трещинку, но чистой. Старуха достала рассыпной чай, бросила в заварочный чайник. Потом из кухонного шкафа с перекошенной дверцей появилась тарелка с конфетами «Каракум».
— Милок, — сказала бабка, глядя поверх очков. — Слушай, а можно тебя попросить одно дело сделать, пока чайник закипает? А то у меня уже и спина, и руки… тяжело в общем, а ты вон какой — конь здоровый.
— Конечно, — согласился я. — Что нужно?
— Воду бы слить, — она вздохнула.
Подошла к окну, одернула занавеску. Там у стены был старый стояк, краска давно облезла, металл почернел от ржавчины. Из маленькой дырки у основания медленно, но упрямо капала вода в подставленное пластиковое ведро, по самое горлышко налитое мутной жидкостью.
— Течёт ведь, зараза. Денег нет трубу менять, они такие цены за это ломят, будто стояк из золота! — старуха вздохнула.
— А как вы ночью справляетесь? — спросил я, осторожно вытаскивая полное ведро, стараясь не пролить. — Оно же не перестаёт течь.
Бабка усмехнулась с какой-то горечью, кинула тряпку, что капли капали на нее в отсутствие ведра.
— А я будильник ставлю. Через каждые три часа встаю. Сплю урывками… Привыкла уж, милок. Ты только осторожно не разлей…
Старуха села на табурет, обхватив кружку обеими руками, зашевелила ноздрями, и в глазах появился блеск сдерживаемых слез.
— Ты не смотри, что я вот так… — продолжила она после паузы. — Я ведь всю жизнь работала. На «Алмазе» заводе токарем, потом контроллером… почти сорок лет отпахала от звонка до звонка. Но потом архив сгорел и все документы к чёртовой бабушке. А в пенсионном фонде мне говорят — восстанавливайте! Им основание для зачисления пенсии нужны. Говорят — нет подтверждения, значит, нет стажа.
Старуха принялась смахивать крошки со стола тряпкой.
— А я, милок, сорок лет работала. Сорок. И теперь пенсия, как подачка… считай ее и нет.
Я знал, как тяжело бывает одиноким старикам. Речь порой шла не о том, чтобы жить, а в принципе выжить. Хотелось верить, что в будущем ситуация измениться… но вот оно будущее — через тридцать лет. Многое поменялось в лучшую сторону, но увы далеко не все.
Ведро было наполнено до краев. Я аккуратно его понес в санузел, чтобы там спустить в унитаз.
