«Грустное и солнечное» творчество американского писателя Уильяма Сарояна хорошо известно читателям по его знаменитым романам «Человеческая комедия», «Приключения Весли Джексона» и пьесам «В горах мое сердце…» и «Путь вашей жизни». Однако в полной мере самобытный, искрящийся талант писателя раскрылся в его коронном жанре – жанре рассказа. Свой путь в литературе Сароян начал именно как рассказчик и всегда отдавал этому жанру явное предпочтение: «Жизнь неисчерпаема, а для писателя самой неисчерпаемой формой является рассказ».В настоящее издание вошли более сорока ранее не публиковавшихся на русском языке рассказов из сборников «Отважный юноша на летящей трапеции» (1934), «Вдох и выдох» (1936), «48 рассказов Сарояна» (1942), «Весь свят и сами небеса» (1956) и других. И во всех них Сароян пытался воплотить заявленную им самим еще в молодости программу – «понять и показать человека как брата», говорить с людьми и о людях на «всеобщем языке – языке человеческого сердца, который вечен и одинаков для всех на свете», «снабдить пустившееся в странствие человечество хорошо разработанной, надежной картой, показывающей ему путь к самому себе».
Решение назревало медленно, постепенно вырисовывалось, обретало форму и очертания, когда-то отвергнутое для того, чтобы со временем добиться реальных результатов. Одолеть агрессию и злобу. В открытую. Всем телом и естеством. Ему казалось, что уже находиться среди них, этих воющих, улюлюкающих мальчишек, и то уже слишком. А беситься и верещать, распоясываться, как другие, совсем ни в какие ворота не лезет. Просто он знал, что это не доставило бы ему ни малейшего удовольствия. Мальчики носились, как угорелые, ставили подножки и колотили друг друга, били по лицу. Он примирился с постыдностью происходящего. В преддверии каникул совесть у них совсем улетучивалась. Они дрались и гоготали.
А его тянуло к ним, ему становилось завидно. Почему бы не попробовать, в самом деле? Почему бы не побегать с ними за компанию? Почему бы не поорать вволю? Не принять участия в их диких забавах? Не поразмяться? Конечно, ничего хорошего в их игрищах нет, но не может же он все время быть в стороне и просто глазеть на остальных. Не вечно же ему прятаться в своей скорлупе. Они были носителями чуждого ему начала, эти мальчишки. С ними он чувствовал себя не в своей тарелке и с ними же связывал надежды на спасение. Несомненно, он тоже ощущал потребность в движении, ведь именно оно давало жизнь всему сущему.
Ребята издевались над ним, дразнили, обзывали рохлей, нюней, трусом. Но нет, он не трусил. Ему было совестно вести себя, как они, ведь они понятия не имели, в каком году живут, не догадывались, что в них заложен жизненный опыт человечества. Ради их же пользы. Чтоб они смогли стать людьми.
В обязательные для школы игры – бейсбол, футбол – он играл. Давалось это ему с трудом: он никак не мог постичь их смысла, зачем, например, нужно ловить летящий мяч? И хотя он выкладывался вовсю, завладеть мячом ему удавалось лишь по счастливой случайности. Это обстоятельство приводило его в чрезвычайное замешательство, и он вместо того, чтобы послать мяч другому игроку, зафутболивал его куда-нибудь в небо или чуть пониже. И готов был лопнуть от злости на самого себя за нерасторопность и неумение. При виде бейсбольной биты он приходил в ужас, но не из страха перед ударом мяча, хотя и такое случалось не раз и заставляло его подпрыгивать от резкой боли, а потому, что ему хотелось нанести точный, сильный, искусный удар и заслать мяч подальше. В результате же он почем зря молотил воздух под хохот и ржание присутствующих. Он не мог унять дрожь в коленках и скрежетал зубами, страдая всем телом и мучаясь душой. Но всякий раз, когда ему удавалось дорваться до мяча, удар получался смазанным, скользящим, мяч летел вверх свечкой. В общем, все не слава богу.
Никто не хотел брать его в свою команду. Он был неумеха, суетился без толку, на него нельзя было положиться, и его присутствие в команде удручающе действовало на остальных игроков.
На футбольном поле он был робок, нерешителен, всегда оказывался в стороне от главных событий и завидовал точным ударам своих товарищей. Если же мяч приходил прямиком к нему, то, как правило, толку от этого было немного. Либо его нога описывала в воздухе большую дугу и не попадала по мячу, либо он посылал мяч совсем не туда, куда надо. Будь на его месте какой-нибудь другой тюфяк, его бы живо превратили во всеобщее посмешище. Но тут никому смешно не было. Слишком уж он был серьезен и внутренне отдален.
А тяга к игре все нарастала. Наедине с собой, по ночам дома, за столом или во сне, он наносил воображаемые удары, делал выпады. «Я ударю, – твердил он. – Я зашвырну». Он презирал настоятельную необходимость действовать, презирал саму мысль об этом, но она не давала ему покоя, ввергала в смятение. Мальчишки не беспокоили, хотя были те еще злыдни, – ненавистна была сама идея, шкала ценностей, переворачивание понятий добра и зла с ног на голову.
И вдруг вполне сознательно он ввязался в драку с самым известным громилой в школе, с которым никто не рисковал иметь дела. Это было как бы испытанием, репетицией. Драки было легко избежать, но он не стал этого делать, чем встревожил многих. Он не боялся. Никого не боялся. Неизбежность того, что ему расквасят нос или поставят фонарь под глазом, больше не страшила. Его удары не отличались точностью и в основном в цель не попадали. Хуже всего было то, что когда ему представлялась возможность врезать, как следует, он не пользовался ею, не мог заставить себя ударить человека по лицу. Досталось ему, конечно, по первое число. Но и определенный успех имелся: был сделан первый шаг, положено начало.
И не важно, что затея была совершенно бессмысленная и никчемная. Это и так ясно как божий день, но он продолжал стоять на своем. Носился вместе с мальчишками, орал, ставил подножки, боролся и играл в их командах.