Окошко распахнулось вновь. Физиономия стража уже не была такой самоуверенной. Он был напуган.
— Чего фулюганите! — неожиданно тонким голосом заверещал он.
— Открывай по-хорошему! — ревел Кожемяка. — Разнесу щас всё здесь к чертям собачьим!
— Так, что за шум! — послышался за воротами суровый голос.
— Дык, хотят всякие… — проблеял Ревень, отвернувшись от окошка.
— Ну-ка дыхни! — рявкнул голос. — Опять на посту брагу дуете? Всех в поруб посажу! Ну и кто здесь буянит?
В окошке показалась бородатое лицо бывалого воина, изуродованное многочисленными шрамами. Он внимательно осмотрел путников.
— Не степняки. А что поизносились, так с кем не бывает. Пропустить! — коротко приказал он.
Створка слегка приоткрылась, и друзья протиснулись в образовавшуюся щель под защиту массивных стен городища.
— Слушай, воевода, — обратился Никита к начальнику городской стражи, — чего ворота в такую рань закрыли? Раньше до темноты всегда открытыми держали!
— Неспокойно нынче, — помрачнев, ответил воин, — степняки лютуют. Все веси в округе вырезали. Да какие — то они странные эти печенеги, всех под чистую режут, в жертву какому-то своему новому богу. Вот ворота и на запоре. Так спокойнее. Давайте проходите, пока я не передумал!
Парни быстро проскользнули мимо стражи и выскочили на широкую городскую улицу.
— Ну, и куды теперь? — спросил Никиту Морозко.
— Как это куды? — удивился Кожемяка. — Ясен перец — в корчму! Там и постоялый двор. Покушаем, наконец, по человечески, отоспимся. С лошадниками сторгуемся, и в Киев.
— А где она, корчма? Спросить может у кого? — не успокаивался Морозко.
— Ну, друг, ты даешь! — рассмеялся Кожемяка. — Корчма, где и всегда: в любом городе, веси, селе, или просто так, она на перекрёстье дорог. Запомни накрепко — пригодиться! Пойдем, что ли?
Морозко с любопытством оглядывался по сторонам — это второе после Малых Горынь городище, в котором ему довелось побывать. Никита заметив это, лишь усмехнулся:
— Эх, Морозко, ты еще Киева не видел, да Новгорода! По сравнению с ними здесь тьфу — собачья конура! А Царьгород? Ладно, скоро сам все увидишь!
Тем временем на Медвежье Ушко опускались сумерки. Улицы городка опустели, это позволило друзьям быстро добраться до ближайшей корчмы. Отворив скрипучую дверь, путники зашли внутрь, осмотрелись. Корчма была пуста. Только за столиком у стены восседал одинокий рыцарь в старых посечённых латах, неспешно потягивающий хмельной напиток.
— Хм! — хмыкнул Никита. — Чудно! Корчма пустая!
Из кухни, словно колобок, выкатился маленький пухлый корчмарь. На его абсолютно лысой голове блестели капельки пота.
— Откуда ж народу взяться? — грустно пожаловался он. — Уж который день путников нет. То ли печенеги их бьют, то ли попрятались все. А местные по домам свою брагу пьют, им недосуг сюда ходить.
— Ну, значит, нам больше достанется! — потер в предвкушении руки Кожемяка. — Давай что есть в печи, все на стол мечи!
— Вам — то, может и лучше, а у меня убытки, — совсем загрустил корчмарь, оглядывая поношенную одежду путников.
— Сейчас мы твою грусть немного развеем, — весело сказал Никита, блеснув золотой монетой из старого кургана.
Как только трактирщик увидел золото, он сразу оживился, его маленькие поросячьи глазки алчно блеснули, а толстые оладьеподобные губы раздвинулись в довольной улыбке. Никита звонко щелкнул ногтем по монете и подкинул её в воздух. Монета, описав красивую дугу, была ловко поймана корчмарём. Тот в свою очередь внимательно оглядел её со всех сторон и попробовал на зуб. Его потное лицо тут же засверкало ярче золота.
— Чего изволите? — слащавым голоском спросил корчмарь. От его недавней печали не осталось и следа.
— Я уже сказал: все, что есть в печи, — недовольно буркнул Никита.
— Щас всё будет! — засуетился корчмарь, исчезая на кухне.
— Где сядем? — спросил Морозко.
— Да где нравится, там и приземляйся! Свободных мест много.
— Давай вон там, у стены, — показал Морозко.
— Давай, — хлопнул его по плечу Кожемяка.
Они пристроились по соседству со старым витязем. Из кухни выкатился колобок на коротеньких ножках, похоже, сын корчмаря, такой же маленький и упитанный. Он быстро смахнул со стола крошки чистой тряпкой. Затем накинул на него вышитую петухами красную скатерть. Словно по волшебству на ней стали появляться разные яства: рябчики в тесте, перепела, даже лебедь в яблоках, печеный кабанчик, и прочая, прочая, прочая…
— Налетай! — весело крикнул Никита, с хрустом выворачивая запеченную кабанью ногу и впиваясь в нее крепкими зубами.
Морозко, недолго думая, присоединился к пиршеству. За долгую дорогу припасы, собранные добродушным банником, давно закончились. Последние дни приходилось питаться впроголодь. Ели только то, что смогли собрать: ягоды, грибы, коренья. Друзья глотали пищу, но никак не могли насытиться. Уставший от безделья корчмарь приносил всё новые и новые блюда, не успевая убирать со стола росшие, словно на дрожжах груды костей. Наконец, приступ голода был задавлен, и друзья принялись наслаждаться ужином, теперь уже не спеша.
