Налетел порыв гнилого ветра, и комната озарилась багрово-алым светом, залившим вдруг ее всю безо всякого видимого источника. Прямо рядом со мной, в пределах пентаграммы, начала образовываться некая форма. Она будто бы собиралась из фрагментов, как киносъемка чего-то взрывающегося, прокрученная на проекторе задом наперед. Буквально на расстоянии вытянутой руки от меня она на глазах принимала до ужаса человекообразный облик. Я говорю, человекообразный, потому что ее параметры были приблизительно человеческие – но все равно недостаточно, чтобы ее можно было принять за что-то другое, не за то, что она есть. А была она кощунственным видением из самых адских глубин, из темнейших уголков человеческой души. Ее трепещущее алое лицо было обращено ко мне, и я, глядя прямо в него, странным образом видел не просто красный, сочащийся влагой, лишенный всяких определенных черт студень, но необозримые просторы лесов, рек и гор – некий изначальный пейзаж, напомнивший мне равнины Галлии в те времена, когда Париж был еще просто безымянным островом; Галлии, которой предстояло прождать целые эоны, пока где-то по соседству не родится способный завоевать ее Цезарь.
Ужас был уже слишком силен, чтобы я мог оставаться в сознании. Я взвизгнул и уронил манускрипт в клубящиеся волны тьмы. Алое растаяло в черном, и я успел увидеть, как тварь тянется ко мне. Дальше я просто отключился, и последнее, что я помню, это окружающий меня слегка светящийся сырой туман, сам по себе неосязаемый, но несущий в себе прочную костяную структуру, которую я уже явственно ощущал у себя вокруг талии.
Не думаю, что оставался без чувств больше нескольких минут. Придя в себя, я даже с закрытыми глазами мог сказать, что в комнате все еще темно. Слишком напуганный, чтобы пошевелиться или даже поднять веки, я остался валяться в том же положении, в которое упал… пока мою квартиру не залил долгожданный солнечный свет.
На сей раз заря не принесла с собой ни радости жизни, ни сил, чтобы возобновить раскопки в церкви. Я кое-как встал и обыскал комнату, дабы убедиться, что она пуста. Пуста-то она была, но в ней царил жуткий разгром. Вихрь раскидал абсолютно все – бумаги, книги, домашнюю утварь, даже тарелки. Все валялось где попало, рваное и сломанное. Признаться, я отчаянно надеялся, что смогу поутру списать все ночные события на чрезмерно разыгравшееся воображение. Увы, нет, это был отнюдь не сон.
Прежде чем спрятать чудовищный труд Пьетро ди Апоно, я прочел последний его комментарий к ритуалу, который почти что довел до конца.
На этом манифест обрывался, прямо посреди предложения. Тут Пьетро, надо полагать, помчался прятать пергамент и манускрипт, ибо судьба его в лице инквизиции уже стучалась в двери. А я, дурак, только что попробовал материализовать это святотатство, не обладая ни малейшими знаниями о магии, хоть белой, хоть черной.
