Голливуд всегда испытывал искушение уложить Вторую мировую в каноны вестерна. Поэтому в «Ублюдках» звучат восемь треков Эннио Морриконе, монотонность которых в момент кульминации взрывает трагический голос Дэвида Боуи, а французские фермеры цедят слова, как ковбои. Но первым военным хитом Голливуда была комедия Эрнста Любича «Быть или не быть» (1942), цинично разыгранная в истерзанной Варшаве. Поэтому Гитлер, изображенный Тарантино в лучших традициях «Окон ТАСС», застенчиво спрашивает, не найдется ли у охранников-эсэсовцев жвачки.
Все кубики голливудского жанра на месте. Гордые французские патриоты – две штуки: еврейка Дрейфус, мстящая за семью, и почему-то негр (типа, Тарантино соблюл политкорректность). Наступающий на пятки героям нацист-сыскарь, велеречивый полиглот-нарцисс Ганс Ланда. И, конечно, сами герои, памятные по «Пушкам острова Наварон» (1961) Джека Ли Томпсона и «Грязной дюжине» (1967) Роберта Олдрича, – горстка отчаянных парней в тылу врага. Выдумщик Тарантино часто компонует кадр так, чтобы было понятно: на экране не люди, а маски, этакие зомби с придурью. На первом плане, например, идет игра в карты между «нашими» и нацистами, сравнимая с безумным чаепитием из «Алисы». А на втором – замер, как восковая фигура, подпольщик-бармен, готовый, когда потребует сценарий, разрядить в клиентов припрятанное ружье. Таким же чучелом сидит в сторонке, пока не придет пора подать реплику, сам сэр Уинстон Черчилль.
Фокус в том, что у Тарантино – «фасеточное зрение», охватывающее все версии жанра – от запредельного итальянского трэша («Ублюдки» – искаженное написание американского названия опуса Энцо Кастеллари «Этот чертов бронепоезд» (1978) до мрачной правды Сэмюэля Фуллера, в «Большой красной единице» (1980) заново пережившего свой военный опыт, как опыт кровавого безумия.
Фильм кажется белогорячечным бредом именно потому, что в нем перебивают друг друга эти киноголоса. Сцена всесожжения верхушки рейха исполнена на уровне «большого стиля» гениального Фрица Ланга, ошеломляюще красива, пронзительна: Тарантино изливает в ней всю свою нежность к кино и всю свою веру в его мощь. Но главная интонация все же определена лейтенантом Альдо Рейном (Брэд Питт), командиром «ублюдков», команды диверсантов-евреев: «Нацистов будет от нас тошнить».
Еще бы не тошнило. «Ублюдки» вышибают нацистам мозги бейсбольной битой, вырезают на лбу свастики, ковыряются пальцами в ранах, мешками таскают скальпы: по фильму можно изучать технику скальпирования. В сцене, пародирующей фирменные мизансцены Тарантино с замершими героями, держащими друг друга на мушке, целятся не в лоб, а в яйца. Куда как ясная метафора: кино ниже пояса. Штрафники Олдрича, кроме одного дегенерата, в общем-то были «своими парнями». «Ублюдки» Тарантино – ублюдки и точка, серийные убийцы-садисты. Поэтому и играют их актеры якобы ублюдочно, топорно. Поэтому Тарантино, вопреки сценарным законам, мочит то одного, то другого героя, на которого зрители только-только сделали ставку.
Герои былого кино решали локальную задачу: батарею взорвать или там перебить немецкий штаб накануне высадки в Нормандии. Тарантино не мелочится: если его «ублюдки» не выиграют, наломав все возможные дрова, мировую войну, то они ублюдки не настоящие. А то, что война заканчивается не так и не тогда, как на самом деле, так это дань уважения голливудской традиции вертеть историей, как заблагорассудится. Зато финал, кромешно циничный и уморительный, безнадежно компрометирует все снятые и еще не снятые сцены победного ликования.
Кстати, рикошетом фильм бьет и по советскому кино. Когда Рейн, выдающий себя в логове врага за «макаронника», жует итальянские слова с диким бруклинским акцентом, вспоминаются незабвенные диалоги из «Подвига разведчика» (1947): «Как разведчик разведчику, я скажу вам: вы болван, Штюбинг».
У Тарантино – уникальный пластический «слух»: он, как Годар, видит рифмы между самыми несопоставимыми фильмами. Почему «Ублюдки» сняты в жанре двух притопов, трех прихлопов в лужах крови, исчерпывающе объясняет эпизод, в котором фюрер присутствует на премьере духоподъемного фильма «Гордость нации» о снайпере, убившем 250 джи-ай.
В «Гордости» не происходит ровным счетом ничего, кроме того, что герой перезаряжает винтовку, а янки все падают и падают замертво. Но не просто так, а с каскадерскими финтами. Гитлер посмеивается, потом «ржет, не может». Не потому, что он тоже ублюдок. Просто пластика умирающих солдат неотличима от пластики бурлескных комиков, так же фигурно кувыркавшихся из окон и с крыш. Да, фюрер и Тарантино правы: война – это очень смешно, хотя от нее тошнит даже нацистов.
Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро. Первый час «Утомленных солнцем-2» (УС-2) Никиты Михалкова (НМ) смотреть можно, если воспринимать их как комикс, мангу, хотя с «Первым отрядом», конечно, не сравнить.
