Культовый Питер полностью

На мой взгляд, лучшее место на земле — это стрелка Васильевского острова в белую ночь. Развод мостов, прерывающий маршруты и оставляющий целые толпы на берегу, воспринимается всеми как праздник, как подарок. Неужто это те самые люди, которые целый год куда-то спешат, с отчаянием втискиваются в трамваи и вагоны метро, а потом в своих учреждениях склочничают и качают права? Нет здесь таких. Все добры, веселы, красивы. Матовый свет белой ночи обнимает всех одинаково ласково, красоты застывшего в легкой дымке пейзажа твои навсегда, никакая реформа их у тебя не отнимет.

Вдруг, как целая большая улица, встает перед тобой на дыбы мост, а потом и другой вдали задирается в небо, все почему-то аплодируют, словно это не техническое мероприятие для проводки судов, а праздничный аттракцион вроде салюта для тысяч зрителей, усеявших берега.

Нева «открывает ворота», и на медленно проплывающих судах люди тоже чувствуют, что эти светлые мгновения необыкновенны и что можно весь год быть хмурым и озабоченным, все больше сгибаться под гнетом забот, но здесь сейчас надо выпрямиться, улыбнуться, вспомнить все лучшее в твоей жизни и помахать в ответ людям на берегу, которые ощущают сейчас то же, что и ты. Тут сейчас мы все вместе и любим друг друга — и надо запомнить это состояние на всю жизнь. Белая ночь наполняет тебя счастьем надолго, все горести тают в общем счастье, и ты понимаешь, что жизнь ты выиграл, раз оказался со всеми здесь. Петербург лечит. Все великое и гениальное, что стоит сейчас у тебя перед глазами, кажется простым, доступным, твоим. Что можно сделать с тобой, когда все это твое и никто этого не отнимет? Солнце, хотя и без него было светло, поднимается вдали, от Литейного моста, и первое, что сияет солнцу в ответ, — ангел на петропавловском шпиле.

С солнцем заканчивается время развода, и, забыв навсегда все плохое, ты, посвистывая, переходишь огромный мост, который покорно склонился перед тобою.

Как и для многих других, для меня Питер начался с вокзала. Я, можно сказать, родился здесь! Верней, здесь произошло то, благодаря чему у меня появился шанс возникнуть в этом мире. Отец, после окончания саратовского сельхозинститута, поработав агрономом в казахстанской степи, приехал сюда поступать в аспирантуру к Вавилову во Всесоюзный институт растениеводства. До приема был еще месяц, отец разгружал вагоны, голодал, потом в отчаянии решил вернуться в Саратов. Но в день отъезда почему-то уговорил друга съездить в Петергоф посмотреть на знаменитые фонтаны — и в результате они опоздали на поезд. Отец говорил, что буквально сантиметр отделял его от поручня последнего вагона. И в этом промежутке зародилась моя душа. Уехал бы он отсюда — и все бы сложилось иначе, и не появился бы я!

Каждый раз, когда я уезжаю в Москву или возвращаюсь, с волнением вспоминаю об этом и озираюсь вокруг. На какой платформе мне был подарен тот шанс? Еще совсем недавно отец мог бы мне это показать, но время утекло, и теперь он уже этого не покажет. Раньше здесь пахло паровозным дымом, потом почти также пахло печками из вагонов, теперь не пахнет ничем. Солидная публика идет вдоль ярко освещенной «Красной стрелы», потом с торжественной музыкой «Стрела» отплывает, и буйная молодежь по темным боковым платформам мчится к тусклым плацкартным поездам. Я больше люблю ездить как раз на таких. Молодежь и старики в бедных вагонах гораздо говорливее и откровеннее, чем вежливая, но необщительная солидная публика.

И когда я прохожу тут, я думаю: а ведь будет когда-то раз, который окажется последним? А что, если вот этот мой проход и есть последний? С годами такая мысль появляется все чаще. Родители привезли меня сюда в сорок шестом. Вокзал — этот самый первый и самый последний для путника дом в нашем городе — видел, с какими надеждами я уезжал-приезжал, видел, как я меняюсь с годами. Но меняется и он, сам город, — это сразу замечаешь, выходя из-под сводов вокзала.

Особенно примечательна в этом смысле «визитка города» — площадь перед Московским вокзалом.

Образовалась эта площадь случайно. И как часто это бывает в России, по ошибке, но в результате — удачно. Никакой площади здесь не предполагалось. В этом месте должна была сойтись прямая, как стрела, Невская першпектива, которую прокладывали со стороны Александро-Невской лавры монахи, а со стороны Адмиралтейства — «государевы люди». Не сошлось! Получилось криво. Насквозь, по прямой, перспектива не просматривалась. Говорят, на этом самом месте по приказу Петра высекли монахов, — виноватыми, естественно, оказались они. Этот миф может быть и вымыслом, но довольно точно передает «стиль работы» неукротимого Петра.

Но ошибка, как это случается, оказалась гениальной. Именно это место оказалось на редкость удачным для строительства Московского вокзала, с которого для многих теперь и начинается город.