Совсем упав духом, я наблюдал, как отец грузно осел, навалившись на руль, словно из его большого сильного тела выпустили весь воздух, а потом я увидел, как двое мужчин устремились на помощь женщине, чтобы уже втроем сладить со мной.
Щелчок. Этот последний кадр я успел отснять с бедра, когда чужой внешний мир вваливался внутрь фургона.
Я слышал, что они говорили. Впрочем, они и не пытались понизить голос или перейти на шепот, хотя предметом их теоретизирования был именно я. Как сказала бы Выход: если ты погряз в трясине глубокого болота, от тебя не ждут, что ты в состоянии воспринимать, что происходит вокруг, поскольку считается, что все твое внимание сосредоточено на том, как тебя затягивает все глубже и глубже. Я прижался к своему плюшевому мишке, гладя его по шерстке, которой не было, целуя его в глазки, которые давно отвалились, а они наблюдали за мной и улыбались.
Я молчал. Меня разлучили с Паникой и поместили в какое-то бетонное здание с пустыми гулкими комнатами и запахом больницы. Я не имел понятия, где он. Последнее, что я видел, это его затылок, его руки, зажимающие шишку; в глубоком смятении он качал головой, словно не веря в происходящее. Социальные работники тем временем складывали его пожитки в белые мусорные мешки, а те немногие вещи, которые принято называть собственностью семьи, – в черные. Но тут они заметили камеру у меня на шее.
Я по-прежнему молчал. Обнимал мишку, хотя никаких особых чувств к нему не испытывал, проверял молнию у него на спине, удовлетворенно теребил пальцами набитое брюшко. И молчал.
«Вылезайте из машины, а ну, вылезайте».
Он хлопнул дверцей, руку я успел убрать, но пальцы на ноге он мне прищемил. У меня зазвенело в голове и заложило уши.
«Не визжать, не орать. Люди услышат, а люди нам здесь ни к чему».
«Вылезайте из машины и заткните рты. Или вам не поздоровится».
Я и мой брат Джейк. Приятный милый юноша, добрый малый, казалось бы, что еще нужно для жизни?
«Вылезайте из машины и снимайте с себя одежду».
Я засмеялся. Ха-ха. Но смех был больше похож на лай – пронзительный, отрывистый. Я бы не смог остановиться. Я и не мог остановиться.
«Вылезайте из машины и снимайте с себя одежду».
«Ха-ха».
«И перестань смеяться».
Джейк, глупый Джейк не стал снимать одежду. Он не снял бы с себя даже носка или перчатки. Самый разгар зимы, доктор, самый разгар зимы, когда деревья припорошены снегом, когда с веток свисают ледяные сосульки.
«Снимай одежду и упрись руками в машину, или я отдеру тебя так, что голова кругом пойдет».
У меня сейчас голова кругом, как у Джейка тогда. Бедный парень, бедный брат. Совсем еще мальчишка. «Ты идиот, слышишь, кретин, придурок. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет».
И сделал. Сделал так, что Джейк пожалел, что родился на свет. Сделал из его ушей лопухи, сочащиеся соком; сделал из его носа помидор, переспелый и мягкий; сделал из его рта арбузную мякоть, в которой белели недозрелыми косточками выбитые зубы. Он умел пользоваться кулаками.
«А как там ты?»
Как там я, понимаете, доктор? Словно поинтересовался, все ли со мной в порядке.
«А как там ты?» – спросил он меня.
«Я голый», – больше мне нечего было ответить.
Он облизнул губы, разгладил усы и сказал: «Так и есть».
«Ты стой. Ты должен стоять и слушать».
Я поддерживал Джейка. Джейк не мог стоять. Джейк не мог видеть.
«Снимай с него одежду».
