Воскресенье, вечер. А Джози совсем маленькая. Такая маленькая, что с ней можно играть во врача и больного, такая маленькая, что зеленое платье, которое через год-два будет ей впору, сейчас чересчур велико, смотрится мешковатым. Память меня подводит. На какое-то время всплывает платье в цветочек, но мне не нравится его покрой: в нем ее ноги выглядят слишком короткими, коренастыми. Зеленое платье лучше.
В родительском доме я прихватывал отцовскую переносную аптечку и пускался на поиски Джози. Ей плохо – она попала в страшную аварию, получила тяжкие увечья; она настолько слаба, что шевельнуться сама не может, ее нужно сначала разыскать. А я – доктор, у меня на шее горделиво красовался отцовский стетоскоп, я с головы до ног был укутан в отцовский белый халат – слишком большой для меня. Изображая голосом вой сирены, я носился по дому.
– Где болит? – спрашивал я у Джози, глядя на нее сверху вниз. Она лежала на виниловом кухонном полу, широко раскинувшись.
– Везде, – отвечала она, и я наклонялся над ее переломанным тельцем, храня насупленное выражение лица.
У нее на ногах виднелись шрамы и красные отметины – следы прежних игр; на правой руке, на бледной коже выделялся синяк; на шее – кошачья царапина, по коже тянулась тоненькая рельефная борозда. Непохоже было, что ей больно, пока я не попробовал сдвинуть ее ногу. Джози аж заскулила.
– Что – больно?
– Да, – отвечала она, переводя дух.
Я изучал ее худую, костлявую ногу, одновременно высматривая признаки боли на лице.
– Думаю, это перелом. Я вправлю тебе ногу, – успокоил я ее. – Не бойся.
Когда-то наша мама упала и сломала ногу в лодыжке, а отец вправил ее; так вот и я хотел вправить ногу Джози. Я приподнял ее ногу и опустил голую ступню к себе на колено.
– Нужно чем-то перевязать, – сообщил я.
Сняв с себя рубашку (от внезапного холода кожа у меня моментально покрылась пупырышками), я закатал ей подол платья до бедер. Потом натянул рубашку и обмотал ее вокруг ноги Джози повыше колена.
– Там кровь выступила, но повязка поможет.
Перевязав ей ногу, я не очень представлял себе, что делать дальше. Я спросил, как ей кажется – сможет она ходить? Джози ответила, что попытается. С трудом – и с помощью моей руки – она поднялась, и мы оба взглянули на пропитавшуюся кровью рубашку. Голой кожей спины я чувствовал прикосновение ее руки, и это напомнило мне о моих обязанностях.
– Давай-ка прослушаем сердце.
Я повернул Джози к себе лицом и ощутил ее легкое, быстрое дыхание.
– Подними майку.
Я прижал холодный металл стетоскопа к ее груди, и она сделала быстрый вдох. Помню тот миг, помню то ощущение, будто нас поймало время, нас с Джози: я спасал ее, руки Джози обвивались вокруг моей талии, а сердце стучало мне прямо в уши.
И вот Джози лежит на моем футоне, она снова больна, ее голова вбуравливается в одеяло.
«Тебе больно?» – спрашиваю я.
«Нет», – отвечает она.
«Значит, скоро станет больно», – шучу я.
«Боль иногда бывает приятной», – говорит она, но потом я заставляю ее отменить эту реплику, заменив ее смешком. Философ из Джози всегда был никудышный.
Я дотрагиваюсь до ее тела, слежу за выражением лица, нажимая и тыча в разные места. Тело Джози напрягается, когда мои руки соскальзывают к ее лобку.
«А здесь?»
«Здесь – особенно». – Она улыбается, но мне снова не нравится услышанное, есть в ее словах, в ее тоне что-то… неподходящее. Это нужно исправить.
«Не разговаривай. Когда тебе так плохо, разговаривать вредно».
На тот случай, если она не поймет, я налегаю на нее, придавливаю ее всем своим весом. Прижимаюсь к ней телом и ртом.
«Поцелуй жизни», – говорю я, с собственного разрешения.
