— Когда я сюда приехал, лет не помню сколько назад — тут не только семьи хитрые были. Тут еще и право первой ночи цвело и пахло вовсю. Деревень вроде нашей Фиделиты не было, те, что были — дышали на ладан. Драконы летали, Сотрясатели ходили чуть не по головам. И бандиты — табуном, слава нашей федерации. Креме старого Яго — он тогда молодой был совсем, помню… Кроме Яго и таких как он комманданте — другой защиты у людей и не было. Тогда — не было, сейчас есть. Вот и отмерло. Только… В общем — просьба к вам у меня.
.. — Слушаю, — ответил Эрвин пододвигаясь. Старик опять стрельнул глазами назад.
— Эту ночь посидите с вашей девушкой вне поселка, ладно? Ночи теплые, человек вы не местный, обычая не знаете — и если…
Тут старик вскочил на ноги, обернулся. Сверкнули глаза, голос громыхнул — сердито, негодующе. Уже не на Эрвина — на кого-то сзади, в кустах:
— …и если отдельные любители на грош пятаков накупить думают, что могут и языческое паскудное благословение на халяву получить и перед господом нашим чистым остаться…
Из кустов — треск сучьев, отдышка и шаги — быстрые, плавно перетекшие в бег.
— … то они глубоко ошибаются. Прокляну — маму вспомнить не успеют. Только… — этот кусок фразы относился уже к Эрвину… — только лучше не доводить. А то я слова анафемы забыл…
Переход — от неведомых халявщиков к Эрвину, от гнева к доброй улыбке — был резким, таким, что Эрвин улыбнулся слегка.
— К Яго эти халявщики уже не сунутся — старый волк себе цену знает, а со чужаком, не знающим местных порядков может и прокатить. Будет обидно, да и вам пополнение в семействе не нужно, совсем.
Эрвин кивнул. Хорошо, мол. Старик улыбнулся. Посмотрел вниз:.
Кстати, кто там на площади — белый такой? Тоже с вами приехал?
— Да, с нами. Станислав Лаудон. Учитель, вроде…
— Ну, тогда я побежал… Он мне еще когда перевод местных песен обещал… в этот раз забудет — прокляну, точно…
И, уже уходя, добавил:
— А все-таки жалко, что вы не из Витебска. Надеюсь, хоть в этом году направление не потеряют.
Эрвин скосил глаза на его руки — все в сетке синих, исчерканных вен. И перекрестился на кресты собора. Просто так, надеясь, что направление потеряют и на этот раз. Год перелета, год в железной банке старик бы не перенес.
В глаза — алый отблеск. Солнце плыло в закат. Тонконогие цапли вышагивали в тине по берегу пруда. Слева — глухое ворчание и довольный, отрывистый рык: «Муур». Зверь точил рога об амбар. Выгибал голову, щурился, довольно кивал, водя рыжей шерстью по серому пластику. Увидел Эрвина, встрепенулся, замахал тяжелой башкой — отличная, мол, человек рогочесалка.
На площади рассасывалась толпа. Медленно, неторопливо. Эрвин посмотрел, нашел глазами Станислава, потом Ирину — синяя форменка мелькала в самой гуще толпы, на крыльце. Отжала председателя от расчетов, считала сама, то и дело выговаривая что-то свое троерукому… Тот дивился, мотал головой. Хитро щурил глаз — Эрвин не понял, что они считали, но толпа рассасывалась стремительно — счет у Ирины в уме получался куда быстрее чем у Хуана на пальцах.
Орлан присел сверху, на крышу управы, кося с конька глазом на гомонящих людей. Алым нимбом — перья на его голове. Солнце красило огнем все подряд — птичьи перья, двускатные крыши и лица. Закат.
Эрвин поднялся, зачем-то посмотрел на часы. Вздрогнул даже: четкий ряд цифр калечил глаз. Непривычно — ровный, неживой, мерцающий электрическим, болотным светом. С площади — звон музыки, песня и сухой, ласковый треск. Зажгли костры — пламя взвилось, весело заплясали в воздухе мелкие рыжие искры. На холмах — зеленым — огни. Комма Ахт.
Встряхнулся, прогоняя из ноздрей пряный лотосовый дух.
«Не о том думаю… надо Ирину с площади доставать. Иезуит выразился — как-то странно он выразился, старик. Будто пресловутые халявщики ждут благословения и от Ирины тоже. Кто их знает, может пресловутая первая ночь тут на обе стороны работает. Надо поберечь». И поспешил вниз с холма вниз, на площадь перед собором святой Фотинии.
Алый диск солнца коснулся земли.
Забытые часы в руке мигнули, показав дату. Двадцать первое ноль шестое…