Культурный разговор полностью

– «Я – актриса Спивака», вы сказали, и тут не поспоришь. Но вы работали и с другими режиссерами – с Владимиром Тумановым, с Львом Шехтманом. Легко ли находили общий язык? Не было ли сложностей? Есть ли у вас гибкость в восприятии этих странных зверей – то есть режиссеров?

– Бывает по-разному. Честно говоря, бывало в моей биографии, что я не находила общего языка с режиссером, и мы расходились. Но в данном случае, мне кажется, что все совпало. Ну с Владимиром Тумановым у нас вообще большая любовь и дружба, мы очень тепло и нежно относимся друг к другу. Я была бы счастлива еще раз встретиться в работе с ним. Думаю, что там, где есть человеческая задача в первую очередь, я всегда найду общий язык с режиссером. А вот в формальном театре мне было бы очень тяжело существовать.

– А что значит – в формальном?

– Знаете, когда самое главное – форма. И такая некая необъяснимая странность на сцене происходит. Ну это же модно сейчас. Вот в таких историях я себя не очень вижу.

– Есть ли на сегодняшний день какая-нибудь любимая роль, когда утром знаешь, что вечером играешь, и хорошо на душе. Бывает такое?

– Чем любимее роль, тем мне страшнее. Не могу сказать, какую роль я люблю больше всего. Они для меня все очень дорогие. Но есть роли, которых я боюсь больше. Это, конечно, роль в спектакле «Последнее китайское предупреждение». Потому что и роль, и сам спектакль, и то, что Семен Яковлевич вкладывает в него, – больше, чем я, и поэтому мне надо все время до него расти. Поэтому страшно. Так же в свое время я очень боялась «Отелло», и хотя я играю его уже одиннадцать лет, перед каждым спектаклем ужасно нервничаю и перед каждым выходом у меня есть желание убежать. Но бежать некуда – я себе однажды сказала, что бежать некуда. Выходить все равно придется…

– И это каждый раз?

– Почти каждый раз, да.

– Эмилия, а вы не так уж и много играете в театре. Нельзя сказать, что режиссер Спивак отдает все лучшие роли дочери – всего четыре спектакля у вас. Есть ли такая проблема – дашь дочери роль, а «что люди скажут»?..

– Вы точно определили. У нас очень не приветствуется семейственность. Но я не могу жаловаться. Жаловаться не на что. Я играю, может быть, не так много, но то, что я играю, – об этом можно только мечтать, и я это понимаю.

– Вот что удивительно. Бывает, что не совпадает образ экранный и образ сценический – то есть актер играет в театре одно, а в кино другое. Но чтобы до такой степени, как это случилось с вами, это просто феномен. Дело в том, что кино увидело в Эмилии лихую, развязную, стервозную, победительную, нисколько не сомневающуюся в себе, упоительную рыжую красотку. В театре она играет каких-то хромых, несчастных, застенчивых…

– По своему внутреннему ощущению я ближе к сущности, которую видит во мне театр. То, что я играла в «Тайнах следствия» на протяжении восьми лет – это как от меня и до Луны, это человек, абсолютно не совпадающий со мной. Не знаю, почему так получилось. Может быть, я попала в какую-то игровую природу в кино…

В жизни я никогда не умела себя вести, как Женечка, и мне это, честно говоря, неинтересно. Но, может быть, и неинтересно благодаря тому, что у меня уже где-то это осуществилось. Наглость, напор – это все где-то там уже вылилось из меня.

– И всё, и ушло.

– Видимо, этого и было немного.

– Но так получилось, что теперь вам только нахальных красоток в кино и предлагают? Или есть другие предложения?