В общем-то, по-честному если, надо было или уходить, или оставаться – но уже иначе. Он и сделал по-честному – и ушел, и остался. Тот Костя, восьмидесятых-девяностых, ушел, и нынче Кинчев в концертах, когда поет прежние песни, как бы вспоминает сам себя прежнего, причем не без дистанции – и явился новый Костя. «Смирись, гордый человек». Почему-то я после этой знаменитой фразы всегда вспоминаю менее знаменитую, но чем-то схожую в интонации – «Пустите доброго человека, а не то он выломает дверь» (Бармалей Быкова в «Айболите-66»).
Не то чтобы «новый» Кинчев, с «Небом славян» и «Мы православные», мне не нравился. Чисто проповеднических песен у него немного, и в условиях тотального хаоса в головах они закономерны и скорее полезны. С чего бы мне возражать? Я и сама православная, правда, подтверждать в хоре свое вероисповедание не тянет. У каждого свой Бог, в конце концов, у меня вот он с лицом А.Н.Островского, то есть, объясняю, я настолько неисправимый великоросс, что даже не чувствую никакой угрозы ниоткуда, напрочь не воспринимаю никаких злоумышляющих басурман. Даже если воочию вижу – всерьез не принимаю. Если мы престол света, наши враги сами как-нибудь испарятся. Хуже, если мы не престол света – но тогда с кем воевать-то? А?
В кинчевском смирении явно проступало могучее усилие, раскаяние бунтовщика, искреннее, даже душераздирающее «прошение о помиловании». Странно, да? Талантливейший артист, с абсолютной сценичностью, ничем не запятнанный, никаким участием в шайках-лейках, кристалл, можно сказать, – в чем ему каяться, за что просить помилования?
Полноте, воскликнем мы в стиле ФМД, –
Однажды (дело было на «Радио Культура») Константин рассказал мне, что в детстве видел себя как-то странно, точно со стороны, – будто он висит или летает над миром, смотрит вниз, там все маленькие. То есть за пареньком присматривали давно, если вообще не украли его сразу, прямо из колыбели, подложив
пел он в притворном испуге в комическом «Соковыжимателе». Но проговаривается, «кто он такой» (смягчим: его лирический герой), наш человек-
Вот, скажем, недавняя песня про «ангела с обожженным крылом». Где ж это ангел мог так неосторожно обжечься? Небесный огонь, как мы знаем, не жжет. Куда его на фиг занесло тогда? Также мы знаем обрывки и краешки давних-давних преданий о тех, кто свалился… нет, не с Луны, как поет Кинчев в одной песне, а покруче. Кто-то гордый, с группой товарищей… тогда-то им крылышки-то и опалило…
«Небо» – о нем Кинчев поет чаще всего, страстнее всего, с особой тоской и надеждой, как не могут петь «насельники рая» и как не поют обыкновенные люди, для которых «солнце» и «небо» – отличный повод, чтобы поехать с девчонкой на пикник. Это древняя тоска Падших и Ушедших, это надежда гордых изгнанников на прощение и возвращение…
Впрочем, случаются оазисы блаженного покоя. В мрачно-драгоценной твердыне сочиненных Кинчевым песен есть вкрапления чистой и светлой лирики – лучшие из них, на мой вкус, «Осеннее солнце» и «Лодка» (на стихи китайского поэта Су Ши). Это утонченное переживание своего растворения в природе, безмятежного единения с ней, притом с непременным и всем известным условием такого счастья –
Их, людей, и так в песнях «Алисы» негусто, то есть их там и не бывает. Есть «я» и «мы», а отдельные какие-нибудь лица в мистерии индивидуально-общего движения неуместны. На равных правах с героем в лирическом диалоге оказываются разве что Природа и Родина, и лирическая ересь столетней давности рискует повториться сызнова («О Русь моя! Жена моя!»).
(Кстати сказать, у нелюбимого мною Бориса Парамонова есть уморительная реплика, как раз о подобных супружеских союзах: «Блока надо срочно развести с Россией. Он ей не муж».)
Конечно, Кинчев не претендует на роль супруга России, хотя бы потому, что это место
