6.
Творчество Франца Кафки (1883–1924) представлено в статье в связи с вехами его биографии. Писатель считал, что в его произведениях не нужно искать идеи или все объясняющих рассуждений, потому что всего этого в них просто нет. Но его мнение не предохранило его произведения от поисков в них намеков, иносказаний, особого подтекста и т.п.
У Ф. Кафки была скудная биография, он избегал общения, был, по его собственным словам, замкнутым, молчаливым, нелюдимым. Он не был типичным или массовым человеком, чувствовал его приближение. Он постиг его суть и выразил ее в своих произведениях.
А суть была в том, что человеку массы жизнь представляется тяжким бременем из-за постоянных забот, которые на него, как ему кажется, кто-то возложил. Для Кафки бремя жизни разрешалось в произведениях, которые выходили из-под его пера и возрождали его самого. Жизнь писателя, при всем том, что он отдавал себе полный отчет в ее бессмысленности, становилась осмысленной благодаря душе, из которой он извлекал все новые и новые образы. Бывшие содержанием его души, они отпускались им на свободу и освобождали ее, а писатель при этом становился самим собой.
Он изображал свою фантастическую внутреннюю жизнь, но это оказывалось изображением жизни человека массы. Все остальное для него было совершенно несущественным, поэтому его произведения – это он сам. «Какой чудовищный мир теснится в голове моей!» – восклицал он в своем дневнике (21. VI. 1913) – (цит. по: с. 272). Потом этот мир оказывался на бумаге в виде рассказов и притч, и уже трудно было поверить, что все это вымысел, что это – не зарисовки с натуры. Кафка не старался что-то пояснить, перетолковать свои видения так, чтобы они становились доступнее. Человеку необходима истина, а не ее толкование. Он полагал, что в его произведениях не нужно искать идей или все объясняющих рассуждений, потому что всего этого в них просто нет.
Однако мнение писателя не предохранило его произведения от поиска в них намеков, иносказаний, особого подтекста и т.п. Критики, а их у Кафки было много, видели в его искусстве и «тотальный капитализм», и «страшную карикатуру на человека», и «колорит абсурдности», и «больной талант», и «свидетельство страшной трагедии человека, загубленного буржуазным обществом». Первая публикация о Кафке у нас в стране появилась лишь в 1959 г. И подобное к нему отношение вполне объяснимо. Лишь к началу 80-х годов в анализе его творчества ощущались уже ноты сочувствия и понимания, больше упреков в пессимизме и в апологии одиночества, чем в реакционности. Примечательно, пишет В. Полищук, что упрекали в том, от чего сами страдали и не любили в себе. К тому времени трудно было не заметить сходства и какого-то внутреннего родства мира Кафки с привычным миром «социалистического лагеря». Бесправие и подавление личности, абсолютизация госаппарата, непостижимая в своей обреченности жизнь миллионов одиночек – все, что Б. Брехт увидел у Кафки еще в 30-е годы, стало действительностью. Но если бы Кафка, как понял его Брехт, просто предвидел все это, если бы он просто описал возможные опасности… А у него ведь предвидения – это приговор, поскольку их исполнение – неизбежно.
Как он мог так угадать? – спрашивает автор статьи. Угадать не концлагеря или бездушность бюрократической системы, а именно то, что все это станет реальностью вопреки бесчисленным предупреждениям об опасности, вопреки наивной вере в справедливость и разумность бытия. Однако изображая насилие и принуждение, он не показывал механизм или источник насилия и принуждения. Анонимность принуждения и создает атмосферу безысходности, которая неизменно присутствует в произведениях Кафки.
Метод, с помощью которого он «угадывал», является древним как мир. Его можно было бы назвать самонаблюдением, а точнее: своим собственным взглядом на себя как на человека. Кафка не мог играть иную роль, кроме как просто человека. Эта странная жизнь, эта обреченность на одиночество была для него естественной, поскольку иного ничего не было, иначе он не мог. Пробовал, но не получалось, везде были пугающие препятствия, преодоление которых казалось еще более пугающим.
