Наталья Семёновна положила рядом конверт. Слегка помятый, потёртый на сгибах, голубоватый конверт с короткими синими и красными полосками по краям. Авиапочта. Одно время все конверты были такими, даже если письмо шло внутри города. Адресатом значилась Пушина Августа Логиновна, город Болотнинск, улица Коммунаров, 199, квартира 20, а обратным адресом стояло: Карла Маркса, 208, квартира 37, Мкртумян. Почерк был косой и разгонистый, как вторая из подписей на обороте фотокарточки.
– Мама… – еле слышно сказал, вернее, простонал Саша.
Владимир понял.
– Мама, конечно, мама! – Он положил руку Саше на плечо. – Мама, Самвел! Она о тебе мечтала, она тебя растила, ты такой, как она хотела. Она ведь жива?
– Жива матушка-то? – почти одновременно с Владимиром спросила и Наталья Семёновна. – И папаша?
Не имея сил ответить, Саша закивал, словно затрясся крупной дрожью от бивших его рыданий. Дом, дело, капитал, право невозбранно ходить по рижским улицам, доброе имя сравнительно честного торговца, свобода, даже Эгле – да, это были потери, последней из них он не выдержал бы, если бы не возник рядом, словно по волшебству, человек, которого он и в мыслях уже именовал не иначе как братом. Брат может быть, а может его не быть, можно не знать, что он есть где-то – а потом познакомиться. Но мама… Мама – она одна. На всю жизнь. Его мама – не мама. Он подкидыш. Даже хуже: его украли, утаили от каких-то странных правил и законов… может быть, продали, или это было что-то вроде контрабанды?
Наталья Семёновна тоже всё понимала. Она встала, нагнулась над Сашей, приобняв его за спину, стала гладить по плечам, по чёрным с проседью кудрям, по большим рукам с волосатыми пальцами, неуклюже прикрывавшими лицо и пропускавшими наружу только обильные, неудержимые, крупные слёзы.
– Конечно, мама, а как же! – говорила она. – Мама – она что? Мама, она жисть даёт, свет белый, всё-всё у нас от мамы. А у тебя чуть-чуть всего этого обратно не забрали. Конечно, мама, раз не позволила обездолить! Она тебя хотела, она тебя жалела, у смертушки отняла, именем нарекла. Как она дома-то тебя называла?
– Самвел… Самчик… – протяжно выдохнул он.
– И хлебушка первого твоего она тебе дала. Дала ведь, не забрала?
– Ммм… – невнятно-утвердительно тосковал он.
– Ту, другую, тоже жалко: она двоих носила, а растить дали одного. Та врачиха, её жалеючи, тебя чуть не загубила. Да и прах её побери, врачиху-то! Пусть она ту жалеет, а тебя мама пожалела. Только мама сына родного никому не отдаст, ты это всю-всю жисть помни! Твоя мама тебя никому не отдала. Как же не мама? Мама, самая родная, самая путёвая. И никто тебе не скажет, что ты дурной какой-нибудь – у такой мамы только самый лучший бывает!
Постепенно Самвела перестало трясти, он отнял руки от лица и посмотрел на Наталью Семёновну. Он плохо видел её лицо, вылинявшее от многих лет среди людского горя – оно куда-то словно уплывало, заслоняясь лицом мамы, мамиными чёрными волосами, которые та по вечерам расчёсывала перед зеркалом роговым гребнем, мамиными тёмно-карими, вишнёвыми глазами – все знакомые говорили, что глаза у сына мамины. Мамино лицо, лицо с фотокарточки стояло перед ним. Потом откуда-то появились длинные руки с бутылкой коньяка и стопкой:
– Ну, всё. Никуда твоя мамаша не делась. Наоборот, брат появился. Настоящий. Навсегда. Не одноразовый, как тот дурацкий паспорт.
Голос Арика будто доносился откуда-то издалека. Из тех, в детстве, сугробов, посыпанных рыжей окалиной металлургического завода, из перезваниванья трамваев под окнами, из жёлтого здания школы с белыми полуколоннами. Самвел выпил, не чувствуя вкуса и запаха. Внутри появился и стал расти, пульсировать шар тепла, как будто бы вернулось сердце, сбежавшее было куда-то от невыносимой новости. Медленно приблизились, точно выявляясь из безнадёжных сумерек, лица. Длинное, грубовато-свойское – Арика, в мелких внимательных морщинках – Соломона Давидовича, складки-натёки, как у догорающей свечки – Натальи Семёновны. И лицо Владимира, так похожее на его собственное, ну разве что – чуть менее пухлые губы, не такой горбатый нос, щёки словно бы потвёрже. Соломон Давидович прошёл на кухню, покопался там, вернулся.
– Вот что, Самвел, как там в ваших сказаниях говорится… Хлеб, вино, вездесущий господь, так? – В руках Соломона Давидовича была тонкая лепёшка. Он разорвал её и протянул половинки Владимиру и Самвелу. Арик уже наливал обоим.
– Лаваш… – выдохнул Самвел и обвёл всех осмысленным, видящим взглядом. Столько было в этом взгляде отчаянной надежды, что даже Наталья Семёновна пригорюнилась, опустила глаза с негромким «э-эх…», а Арик пробормотал «ну-ну», но Самвел не слушал. Он поспешно схватил стопку с коньяком (Владимир догадался, что нужно сделать то же самое) и высоко поднял её:
