Лавруха поддержал меня, иначе я просто бы упала: прямо у гроба.
— Прости меня, прости меня…
— Успокойся, Кэт, ты ни в чем не виновата, — Снегирь с трудом оторвал меня от Жеки.
— Ты не знаешь, Снегирь… Нет, не так. Ты знаешь все… Это мы…
— Не здесь, Кэт… Если хочешь, потом поговорим. Выпьем и поговорим, — кажется, мы с Лаврухой поменялись местами.
Все эти два дня он был совершенно невменяем, и организация похорон полностью легла на меня. Теперь, когда все было кончено, силы снова вернулись к нему. Вот только меня эти силы оставили окончательно. Все-таки мы слишком связаны с Лаврухой: в одном месте убыло — в другом прибыло. Сообщающиеся сосуды.
— Тетя Катя, тетя Катя! — Катька-маленькая дернула меня за рукав. — А мама умерла, да?
Я присела на корточки и крепко прижала к себе худенькое тельце девочки. От Катьки-младшей остро пахло вымытыми волосами и ванильным печеньем: теми запахами, которые всю жизнь преследовали Жеку и которые я так любила.
— Мама не умерла. Мама ушла на небо… Ты же знаешь, Катюша…
— Я знаю, бог всех забирает на небо.
— Теперь мама будет смотреть на тебя с самого красивого облака. Ты найдешь самое красивое облако на небе, и там обязательно будет мама. И она тебя увидит. Она все видит.
— И сейчас?
— И сейчас…
— А почему у мамы глаза закрыты, тетя Катя? Нельзя видеть, если глаза закрыты, я сама пробовала. Ничего не получилось…
Я беспомощно смотрела на девочку. Я не умела разговаривать с детьми, дети всегда заставали меня врасплох.
— Тетя Катя, можно я скажу тебе что-то по секрету?
— Конечно, девочка.
Катька-младшая взяла меня за руку липкой от конфет ручонкой (конфеты сунул двойняшкам Лавруха) и отвела за ближайший склеп.
— Что, моя хорошая? — спросила я. Сердце мое разрывалось от любви и жалости.
Катька наморщила такие же белесые, как у матери, брови и очень серьезно спросила:
— Тетя Катя… А если я попрошу у бога, чтобы он отпускал маму на выходные… На субботу и воскресенье, когда мы не в саду… Он ведь сделает это? Он отпустит маму? Он ведь добрый, так все говорят… Не надо плакать, тетя Катя…
Подошедший сзади Лавруха-младший обхватил меня за шею и жарко зашептал на ухо:
— Я хочу в туалет, тетя Катя…
— Вот что. Иди к дяде Лаврентию, и он что-нибудь предпримет по твоему спасению.
Лавруха-младший, косолапя и осторожно ставя ботинки на уже опавшие листья, побрел к Снегирю. А я поправила Катьке шарф, вытерла платком запачканные конфетами пальцы и прямо за своей спиной услышала голос:
— Здравствуйте, Катерина Мстиславовна!..
Этот голос я узнала бы из тысячи — так сильно он мне надоел за период нашего недолгого знакомства.
Марич.
Я резко обернулась. Конечно же, это был Кирилл Алексеевич собственной персоной. Пижонское пальто, пижонское кашне, пижонские ботинки. Совсем неплохо оплачивается работа в следственных органах, нужно признать.
— Хоть сегодня могли бы оставить меня в покое, капитан, — бросила я.
— Я понимаю ваши чувства, — он сделал примирительный жест рукой. — Соболезную…
— Вы соболезнуете? Побойтесь бога, Кирилл Алексеевич…
— Мне нужно поговорить с вами, Катерина Мстиславовна. Конечно, сейчас не время и не место, но все же…
— Сейчас не время и не место, капитан.
— Я не задержу вас надолго, — в его мягком голосе легко просматривалась профессиональная жесткость, за подушечками скрывались когти, того и гляди нацепит на меня наручники.
— Хорошо, — согласилась я.
За могилами мелькнуло бледное лицо Снегиря, державшего за руку Лавруху-младшего. Он со скорбным беспокойством взирал на меня и Марича. Перехватив мой взгляд, Лавруха прищурил глаза и вопросительно выгнул губы: что там еще?
— Подождите меня, капитан, — бросила я и вместе с Катькой направилась к Снегирю.
Снегирь сразу же устроил мне тихую сцену.
— Что за черт, Кэт? Оставит он нас в покое или нет? И ты тоже хороша, нашла время свидания назначать…
— Успокойся. Всего пара слов. Подождите меня у центрального входа. Я не задержусь.
Сунув Катьку-младшую Снегирю, я снова вернулась к капитану. Лаврухины музыканты уже зачехлили инструменты, друзья-художники, тихо переговариваясь, потянулись к выходу, а эрмитажница Динка Козлова — единственный непьющий человек во всей компании — поправила на Жекиной могиле венок: ее неистребимая страсть к симметрии и архивному порядку сказалась и здесь.
Вот и все, Жека.
Свежий холмик земли и портрет, переснятый с паспортной фотографии, — вот и все, что осталось.
Я вернулась к Маричу. Со скорбным видом он рассматривал соседние могилы: “Хлобыстан Игорь Вениаминович, 1932 — 1999”, “Гришпун Эмма Карловна, 1947 — 1999”, “Казаков Савелий Петрович, спи спокойно, дорогой муж, папа и дедушка…” Я искренне надеялась, что смерть всех этих людей не была такой страшной, как смерть Жеки…
— Я вас слушаю, капитан.
— Еще раз… Примите искренние соболезнования. Что будет с ее детьми?
— Еще не знаю. Вы хотели поговорить со мной?
— Да, — Марич взял меня под руку. Со стороны это выглядело вполне естественно: сломленная горем подруга и приятель подруги, поддерживающий ее. Мы неплохо смотрелись вместе: рыжая и брюнет.
