Проклятый голландец с его проклятой картиной надоел мне хуже горькой редьки. Лавруха, кажется, понял мои настроения. Он подхватил Херри-боя под острый локоть и потащил за собой по тропинке. Я плелась сзади с чемоданом в руках. Потершаяся ручка больно резала мне ладонь, но уж лучше тащить вещи, чем слушать Херри-боя. Я с ненавистью смотрела на подшерсток мягких волос на затылке. Непроницаемо-спокойный. Даже если небо упадет на землю, даже если все мельничные ветры его Голландии будут дуть в одну сторону — и тогда Херри-боя ничто не прошибет. Ничто, кроме Лукаса Устрицы. А ведь есть еще один человек, которому выгодна смерть Алексея Алексеевича Титова. Кроме его конкурентов, разумеется… И этот человек — ты, Херри-бой.
Пока Леха был жив, тебе не светило ровным счетом ничего. Но теперь его нет, и еще неизвестно, как отнесется к картине Агнесса. Завтра ты будешь у нее (в этом я даже не сомневаюсь) и начнешь лепетать о необыкновенной историческрй ценности доски. О ее значении для Голландии. Картины должны жить в странах, в которых написаны, — это твоя мысль. Она может быть убедительной для Агнессы…
И потом — ты был последним, кто видел Леху в живых. Кроме Пупика и Девы Марии, разумеется. Ты оставался в кабинете, когда я вышла оттуда. Я вышла, поднялась наверх и…
Я оказалась в запертой спальне.
Кто же все-таки меня запер?
Картина может убивать, я почти готова поверить в это, но поворачивать ключи в замках? Это уже слишком…
Споткнувшись о крошечный валун, я едва не растянулась на тропинке. Выходные туфли, в которых я проходила всю сегодняшнюю ночь, мало соответствуют пересеченной местности… Я раскрыла чемодан и извлекла из него шорты, футболку и ботинки “катерпиллер” на угрожающе толстой рифленой подошве. Любимые ботинки Пупика… Бедный кот.
Сквозь редкие сосны просматривалась трасса, и когда я вышла на нее, Лавруха уже договаривался с водителем какого-то “Жигуленка”.
— До Питера, шеф. Платим в баксах, — сказал Снегирь и подмигнул Херри-бою. Понятно, за чей счет он решил прокатиться.
— Я не еду, — сказала я.
— Почему? — Лавруха нахмурился. — Все-таки решила отправиться к Жеке?
— Нет. Пупик. Нужно забрать его у ветеринара. Ветеринар обещал сделать вскрытие. Это недалеко. В Зеленогорске. А вы езжайте в Питер, если хотите.
— Нет уж. Я тебя не оставлю в таком состоянии. Поехали вместе…
…Ветеринар не сказал мне ничего утешительного и взял только часть денег за услуги.
— Ничего не могу понять, — сказал он мне. — Внутренности абсолютно не повреждены. Внешне это похоже на инфекцию, но никаких подтверждений я не нашел.
— А почему у него выпала шерсть?
— Шерсть выпадает по совершенно разным причинам. Это самая естественная реакция на тяжелую болезнь.
— Он был совершенно здоров, доктор.
— Да. Во всяком случае, никаких патологий вскрытие не выявило.
— Что же тогда?
— Увы. Я не знаю… Если вы хотите, я могу провести химический анализ тканей. Не думаю, что это прояснит картину, но… — Александр Третий с сомнением взглянул на мою футболку и шорты, бывшие в девичестве джинсами “Ли Купер”.
Это обойдется мне в кругленькую сумму, понятно.
— Спасибо. Я думаю, не стоит. Оставлять здесь, на холодном прозекторском столе, тельце Пупика, да еще на неопределенное время, было выше моих сил. Я завернула кота в чистое полотенце и вышла из кабинета.
Снегирь и Херри-бой ждали меня на улице. Снегирь пил пиво, а Херри-бой — стерильную минеральную воду “Полюстрово”.
— Хлебни, — сказал мне Лавруха, — полегчает.
— Я не хочу…
— Нужно, — Снегирь аккуратно вынул сверток у меня из рук.
— Мне очень жаль, Катрин, — хоть здесь Херри-бой проявил сострадание, и я была благодарна ему за это.
— Ну что, двинули?
— Нет. Я хочу похоронить его здесь, на заливе, — везти мертвого Пупика в город — на это меня может не хватить.
— Как скажешь.
…Мы похоронили Пупия Саллюстия Муциана под сосной, совсем рядом с заливом. Снегирь насыпал аккуратный холмик и так же аккуратно подровнял его края.
— Спи спокойно, Пупик. И хоть покойника я не любил, по причине вздорности характера, давайте его помянем…
Снегирь протянул бутылку с пивом Херри-бою, но тот отрицательно покачал головой.
— Надо. Обычай такой. Русский обычай. Понимаешь?
— Я пил коньяк, ..
— То коньяк, а то — пиво. Это же ваш национальный напиток! И потом — когда это было! За упокой души — святое.
Херри-бой все-таки взял бутылку, предварительно обтерев горлышко, и сделал маленький глоток.
— Хорошее у нас пиво, да? Лучше, чем ваше, консервированное, — и здесь Лавруха остался верен себе. — Натуральный вкус, никакой подделки.
— Мне не очень нравится пить.
— Вижу. Ничего тебе не нравится. Никаких страстей. Тоска зеленая!..
Это было несправедливо по отношению к Херри-бою. Его можно было обвинить в чем угодно, даже в легком презрении к пиву, — но только не в отсутствии страстей. Но Херри-бой не стал оправдываться перед экспансивным русским художником. Мы были для него досадной помехой на пути к Лукасу Устрице. И Леха был досадной помехой. А теперь помеха устранена. Я внимательно посмотрела на Херри-боя.
