Я вытянулась на жестком бергмановском ложе. Что-то внутри мешало мне полностью насладиться триумфом первооткрывателя – как будто я стояла на хрупком льду и под моими ногами неслышно ворочалась бездна. Нет, это не связано с «пробным камнем дьявола», я всегда была кондовой реалисткой. Чертов Марич маячил за моей спиной, вот кто. Пока не будет окончательно выяснено происхождение картины, я не успокоюсь. Ведь не могла же она быть фамильной ценностью фартового вора Быкадорова, в самом деле!.. Я вдруг подумала о том, что Снегирь прав, – если все сложится удачно и звезды встанут именно так, как они стоят сейчас в рыжих волосах Девы Марии, доску можно выставить на аукцион.
Почему бы и нет?
Наверняка найдутся ценители, особенно если снабдить картину соответствующим пресс-релизом. А это не одна сотня тысяч долларов. С нищетой будет покончено навсегда, я смогу поднять галерею, скупить на корню лучших художников, выйти на международный уровень и крупно играть. Играть – вот чего я хотела больше всего. Играть и выигрывать. И потом, мы так похожи с моделью Лукаса, это еще больше увеличит мои шансы.
Интересно, нет ли у меня родственников в Голландии?..
Ни тетка, после смерти которой мне досталась квартира на Васильевском, ни мама, до сих пор живущая в Самарканде, ничего мне об этом не говорили. И про своего отца я слышала только байки: он утонул в арыке через полгода после моего рождения. А вдруг он был голландцем и его всегда тянуло к устрицам?.. Устрицы в арыке, неплохой сюжет…
Мне расхотелось оставаться одной наверху, и я решила спуститься в мастерскую.
…Лавруха, скрестив руки, стоял у стола, на котором теперь лежала картина. Ванька аккуратно проглаживал компресс утюгом. Когда процедура был закончена, он счистил взбухшую краску шпателем и снова наложил компресс.
– Ну, что? – шепотом спросила я у Снегиря.
– Третий слой… Совсем немного осталось, потерпи.
Манипуляции с компрессами и шпателем длились бесконечно. Пальцы Ваньки крупно дрожали. Я, не отрываясь, смотрела на прямоугольник доски: теперь он уже не был таким беспросветно глухим. Под тонкой пленкой, отделяющей нас от пятнадцатого века, уже просматривались смутные контуры фигур. Отложив шпатель, Ванька вооружился марлевым тампоном и аккуратно выбрал остатки самой поздней по времени масляной покраски.
Все.
В час быка мы выпустили демонов наружу, еще не подозревая, что они – демоны…
Последний слой был снят, и освобожденная из плена столетий картина предстала перед нами, сверкая и переливаясь девственными, казалось, только что наложенными красками. В жизни я не видела ничего прекрасней и яростней.
Четыре фигуры на лошадях, темное пламя ада внизу, раздавленные тени под копытами. От тишины, стоявшей в мастерской, у меня лопались барабанные перепонки.
– Что это? – спросила я.
– Похоже на всадников Апокалипсиса, – судорожно сглотнул Ванька. – Бог ты мой, он действительно великий художник…
От картины шло странное тепло – или все дело в лампах, которыми она была окружена? Я не могла избавиться от мысли, что картина дышит и ноздри лошадей вибрируют.
– Мать твою, они же сейчас нас растопчут… – Лавруха ухватился за меня.
Они действительно хотели нас растоптать, они сделали бы это немедленно, если бы клетка картины не останавливала бы их. В глазах всадников, в глазах их коней, в их развевающихся гривах было столько божественного гнева, что я невольно отступила.
– Победоносный на белом коне. Война на рыжем коне. Голод на вороном коне. Смерть на бледном коне. И Ад следует за ним… – голос Ваньки звучал в ледяной пустоте.
Мне показалось, что бледный конь смерти повернул голову, – и в его зрачке блеснула устрица.
Знак Лукаса ван Остреа.
Картина втягивала нас как воронка, я не знаю даже, сколько мы простояли над ней. Детали изображения змеями переползали в нас, чтобы навсегда там остаться. Первым очнулся Снегирь.
– Пойду за водкой… – пролепетал он.
– Я с тобой, – тотчас же присоединилась к нему я…Уже в подворотне нас догнал Ванька.
– Решил составить вам компанию, – пряча глаза, сказал он.
Лавруха остановился, задрал подбородок к ясному, уже налитому зноем небу, и расхохотался.
– Испугался, да? Боишься остаться с Ними наедине? Признайся, Иван Теодорович!
– Не испугался…. Но все равно, как-то не по себе… – Ванька поскреб затылок.
– Вот что, – я видела их насквозь: и Ваньку, и Снегиря. – Давайте уж будем откровенными до конца. Ты ведь тоже чувствуешь себя не в своей тарелке, Снегирь. Иначе бы не побежал за водкой. Верно?
– Ну, допустим, за водкой я готов бежать всегда…. А в общем, ты права, Кэт, Как-то муторно, вдруг о душе стал думать… Ая, между прочим, даже некрещеный… И склонен к материалистическому взгляду на мир. Не нравится мне все это.
– Ладно. Остановимся на том, что мы, три взрослых человека, испугались и сбежали.
Где-то вдалеке, за домами, раздались глухие раскаты грома. Впечатлительный Ванька вздрогнул, а совсем не впечатлительный Снегирь коротко хохотнул.
– Как вы думаете, что это может быть? – спросила я.
