– Что вы говорите!
– Впервые увидел Лукаса в Метрополитен-музее. И был просто очарован. Он сам нашел меня, прислал письмо после одной из моих статей в «Пипл». Пять лет назад. Он несколько раз приезжал сюда. И я был у него в Сан-Диего.
Херри-бой пытался оправдать все: раскрытый мной е-mail, фотографию возле компьютера и даже книгу «Буду», которую я не могла не найти по определению. Был ли в этом умысел, я так и не смогла понять до конца. И все же решила поддержать его.
– Лукас ван Остреа – странное увлечение для американца, вы не находите?
– Боб обожает мистические вещи. Он просто помешан на них.
– Тогда понятно. Ну что ж, я готова, Херри. Идемте, покажете мне свой остров. И картину тоже.
Мы вышли на причал. Низкое небо было затянуто тучами, дул пронизывающий ветер, да и море выглядело угрюмым. Нет, это совсем не то море, возле которого мне бы хотелось жить, кормить чаек по утрам и выгуливать таксу в попонке. Еще меньше мне хотелось бы здесь умереть. Совсем рядом покачивался катер, и это несколько успокоило меня: во всяком случае, я могу выбраться с острова в любое время.
При свете дня я наконец-то увидела остров. Он был размером с приличный стадион на сто тысяч зрителей. А Мертвый город Остреа оказался совсем небольшим, но потряс меня своим величием. Сразу же за домом Херри начиналась улица – выщербленные и растрескавшиеся камни все еще хранили память о пятнадцатом веке. Сама улица состояла из десятка домов, довольно прилично отреставрированных. Сохранились даже флюгера на крышах и орнамент порталов: вырезанные из камня раковины, гладкие тела дельфинов и угрей, тритоны и листья неизвестных мне растений.
– Неужели вы отняли все это у моря? – спросила я Херри-боя.
– Нет. Не совсем. Десять лет ушло на реставрацию того, что осталось. Несколько новых построек были удачно стилизованы. Это типичный голландский город конца пятнадцатого века…
– Вы могли бы иметь приличные деньги, Херри. Сдавайте все эти дома под гостиницы, здесь отбоя не будет от клиентов.
Херри-бой с укоризной посмотрел на меня.
– Вы рассуждаете как американка, Катрин.
– Разве?
– Да. Только американцы ищут во всем… как это? Сиюминутную выгоду. А еще говорят, что русские совсем непрактичны.
– Заблуждение, Херри. Русские бывают разными. Я, например, – очень практичный человек.
Я никогда не упущу своей выгоды. И в этом сильно отличаюсь от несчастной Агнессы Львовны, решившей пожертвовать такой ценной картиной. Я до сих пор не могла объяснить себе ее эксцентричный поступок – особенно если учесть, что диссидентка Агнесса Львовна Стуруа всегда смотрела в сторону «Свободы», «Свободной Европы» и «Голоса Америки». И все же, все же… Ее ненависть – и ко мне, и к картине, была очень безрассудной, очень русской; Агнесса действительно не останавливалась ни перед чем, она с легкостью пожертвовала фантастической суммой – только для того, чтобы хоть как-то достать меня, чтобы заставить мучиться и страдать. Или – чтобы погубить, если слухи о мистическом предназначении картины, о которых она не могла не знать, верны.
Мартышкин труд, Агнесса Львовна.
Я не стою таких затрат, но, возможно, Херри-бою повезет, и он станет-таки обладателем левой створки триптиха. А вы все равно останетесь при своих миллионах…
– Вы совсем не слушаете меня, Катрин!..
– Простите, Херри. Вы говорили о том, что русские непрактичны. А я сказала, что это заблуждение.
– К сожалению.
– Подумайте над моим предложением, Херри. Почему бы не запустить сюда туристов на зимнее время? Вы же сами рассказывали мне о любви Лукаса Устрицы и дочери бургомистра, – я испытующе посмотрела на него: я все еще не могла примириться с ночной сценой, которая так не вязалась с обликом Херри-боя.
– И что? – он насторожился.
– Все очень просто. Вы художественно оформляете эту легенду, запускаете ее в средства массовой информации, тиражируете в буклетах, отпечатываете на глянцевой бумаге. Людям нравятся такие легенды. Они все время ищут подтверждения существованию вечной любви.
– А вы не верите в вечную любовь.
– Я вообще не верю в любовь, – вряд ли все, происходившее со мной за последние десять лет, включая Быкадорова и Леху, можно было назвать любовью. – Я допускаю страсть. А страсть и любовь – совсем не одно и то же.
– Вы думаете?
– Конечно. Страсть – это естественная физиологическая потребность в выбросе энергии, а любовь – это, простите, шизофрения, – припечатала я. – Раздвоение личности, смешанное с манией величия.
– Вы меня пугаете, Катрин, – Херри-бой покачал головой.
– Нисколько. Так вот. После массированной промывки мозгов вы открываете здесь подворье. Отель для молодоженов. Медовый месяц на острове в Северном море, чем не экзотика? Пускай эти дураки занимаются любовью с утра до вечера, а в свободное время ловят вашу знаменитую сельдь. Это очень хорошая мысль, Херри. Дарю.
– Почему же она так похожа на вас? – снова затянул свою волынку Херри-бой. Видно, до конца жизни мне не избавиться от этих сравнений с двойником из пятнадцатого века.
Я взбежала на крыльцо ближайшего дома и посмотрела на Херри.
– Можно, я войду?
