В какой-то момент мне даже показалось, что он стал говорить на полном серьезе, лишь ненамного изменившись во взгляде и в пугающем выражении своего "потемневшего" лица. Иначе данное явление я назвать и не могу. Оно именно "потемнело". Нет, не буквально, а с несвойственным для большинства смертных эффектом. Будто его истинная черная сущность отзеркалилась на поверхности его человеческой маски. Самое страшное, что было когда-нибудь мною увидено…
— И ты тоже не можешь не помнить о столь значимых для тебя вещах и людях. Ну, а я, так в особенности. Ведь мы в ответе за тех, кого приручили или перед теми, чьи жизни зависят от наших поступков и тех же решений. Ломать всегда проще и быстрее, чем создавать и совершенствовать, защищая от жизненных невзгод и неизбежных катаклизмов. Мы очень часто об этом забываем. И мне очень больно думать о том, что ты тоже на какое-то время забылась и подвергла близких тебе людей еще более ужасной участи, чем у твоей подруги Ксении. Даже страшно себе представить, что с ними могло или может произойти, если ты вовремя не остановишься и не осознаешь в полной мере истинных масштабов своих последних ошибок. И я сейчас это говорю совсем не для того, чтобы тебя напугать или припереть к стенке, как какую-нибудь безмозглую шлюшку. Я очень, ОЧЕНЬ хочу, чтобы ты это поняла ПРАВИЛЬНО. То, что ты для меня значишь на самом деле. И то, чего ты чуть было не лишила нас обоих. Нас и дорогих тебе людей.
Лучше бы в этот момент мой рассудок отключился или перестал обрабатывать звуковую информацию, как мое тело перестало воспринимать тугие нити окутавшего меня кокона чужой воли и Тьмы. Такое ощущение, будто я уже частично лишилась сознания, но… руки, впившийся в мою душу взгляд и вибрирующий в каждой нервной клетке моей кожи голос Глеба продолжали удерживать меня в этом сраном мире и реальности едва не на последнем издыхании. Он же всеми своими действиями и видом дал ясно понять, что не отпустит меня просто так, а теперь еще, для пущей убедительности, добивался поставленной перед собой цели физическими манипуляциями. Пусть пока еще не грубыми, но ведь еще не вечер.
Вопрос в другом. Насколько хватит меня все это выдержать и вытерпеть? Когда мои почти беззвучные слезы перейдут в истеричные рыдания и крики, если я перед этим благополучно не лишусь сознания?
— Я слишком ценю то, что между нами было. И я знаю, что такие вещи каждый день с неба не падают. Такие, как ты — единицы на миллионы. Веришь или нет, но мне пришлось потратить более двадцати лет только на то, чтобы тебя найти. Неужели ты думаешь, я бы смог лишиться такой ценности без борьбы или элементарного сожаления?
А теперь ему мало просто говорить и держать меня за лицо. Теперь он начал любоваться моей жалкой беспомощностью не одним только взглядом очарованного и "слегка" расстроенного убийцы. Хорошо, что мое физическое восприятие достигло своего критического предела, ощутимо приглушив чувствительность и частично отключив реакцию на чужие касания. Иначе не представляю, чтобы со мной случилось под легким давлением мужских пальцев на моих заплаканных щеках и раскрытых из-за учащенного дыхания губах. Явно, что-то близкое к тому, чем меня вывернуло здесь же пару дней назад, но в другой комнате.
— Поэтому мне и хочется, чтобы ты сейчас предельно ясно поняла, что может произойти с тобой и не важно с кем из твоих знакомых или родных, если ты и Кирилл не одумаетесь. Нет-нет-нет… Я не собираюсь тебя ругать или отчитывать… — именно после этих слов я не сдержалась, сильно зажмурилась и затряслась так, будто через мое тело пропустили мощный разряд электрического тока. — Алина, успокойся. Посмотри на меня и успокойся. Я обещаю тебе, что с этой самой минуты ничего плохого ни с кем из вас не случится. Более того. Я даже дам тебе время пережить все это и вернуться к своей привычной жизни без каких-либо дополнительных стимуляций с моей стороны. Две, а то три недели. Думаю, этого должно хватить, чтобы прийти в себя и соблюсти какие-то траурные приличия. И для тебя в особенности. Потому что я очень хочу, чтобы у нас все было, как прежде. И я даже знаю, что так и будет. У нас все с тобой будет хорошо. Обещаю, моя Стрекоза… Я сделаю для этого все, что в моих силах и возможностях. Но и ты постарайся приложить для этого хоть сколько-то усилий.
Вот когда я умерла окончательно… когда уже совсем перестала что-либо чувствовать… Когда Глеб притянул мое лицо к своему и прижался губами к заплаканным глазам, припадая то одному, то к другому, пока его обжигающий голос резал мое агонизирующее сознание, опаляя кожу и сжигая дотла последние молекулы моего здравого рассудка. Казалось, этими порывистыми поцелуями он попросту вытягивал из меня последние силы и все то, чем я когда-то была. Надежду, веру, волю и… любовь… Алину Семину — глупую беспечную Стрекозу, только что лишившуюся своих зеркальных крылышек, а вместе с ними — мнимой свободы и права на жизнь… права на личное счастье…
