Скосыревъ ходилъ по комнат большими шагами.
— Мужъ не узнаетъ, что она у меня? — спросилъ онъ.
— И въ голову ему не придетъ. Не сегодня, такъ завтра онъ прискачетъ въ Москву, будетъ искать меня, вызоветъ на дуэль…
— Ты будешь подвергаться изъ за меня опасности, — замтилъ Павелъ Борисовичъ.
— Удивительное дло! Не все ли мн равно, изъ за кого подвергаться опасности? Очень даже радъ. Во всякомъ случа веселе умереть на дуэли, чмъ отъ какой нибудь лихорадки или горячки. Ты пожалуйста не придавай значенія моему «подвигу» — пустое дло, не боле.
Посл ужина съ громаднымъ количествомъ вина, Черемисовъ бросился въ постель и сію же минуту заснулъ, какъ убитый, а Павелъ Борисовичъ, сдавъ управленіе домомъ Шушерину, поскакалъ въ «Лаврики».
Во второмъ этаж громаднаго барскаго дома въ сельц «Лаврики», въ помщеніи, которое занимала когда то покойная мать Павла Борисовича, поселилась Катерина Андреевна. Глафира находилась при ней; Матрена, какъ сторожевой песъ, спала на полу у двери отведенной для подневольной гостьи комнаты; Порфирій былъ помщенъ въ передней, съ приказомъ никуда не отлучаться и никого въ верхній этажъ не пускать. Почтительная съ гостьей до раболпства, Матрена услуживала ей, глядла ей въ глаза, поминутно справлялась, не нужно ли ей чего, но смотрла такими глазами, что въ нихъ видна была ршимость каждую же минуту употребить насиліе и власть, еслибъ Катерина Андреевна задумала проявить желаніе уйти изъ дому или даже сойти внизъ. Молодая женщина понимала это и не пыталась показывать свою самостоятельность. Она поплакала, два раза упала въ обморокъ, потомъ крпко заснула на лебяжьемъ пуховик подъ бархатнымъ на пушистой лисиц одял, попросила, проснувшись, теплой воды, вымылась, надла свжее блье, захваченное предусмотрительною Глафирой, и спросила чаю и покушать.
Какъ по щучьему велнью, какъ въ замк сказочнаго Черномора, въ нсколько минутъ появился въ сосдней съ опочивальной комнат столъ съ серебрянымъ самоваромъ и съ дорогимъ севрскимъ сервизомъ, яйца въ смятку, цыплята, пирожки, красное вино, сливки, варенье. Даже любимые Катериной Андреевной крендельки съ миндалемъ и изюмомъ были тутъ; это ужъ Глафира позаботилась и сама разсказала повару, какъ именно сдлать эти крендельки. Такихъ цыплятъ, пирожковъ, рыбы въ какомъ то душистомъ соус и такого вина Катерина Андреевна давно не кушала, вроятно, даже никогда. Свжая посл сна и ванны, отдохнувшая, немного озабоченная, но не печальная, вышла она къ чаю и сла за самоваръ. Глафира длала ей тартинки, Матрена, въ дорогомъ шерстяномъ плать, похожая на купчиху или на помщицу средней руки, стояла у дверей.
Катерина Андреевна отвтила на поклонъ своей тюремницы и сказала ей:
— Я хочу остаться съ моею двушкой.
— Слушаю, матушка барыня, — низко поклонилась Матрена. — Если будетъ что нибудь угодно, такъ я тутъ вотъ буду, извольте только крикнуть.
Матрена поклонилась еще разъ и вышла.
Съ аппетитомъ покушавъ и выпивъ стаканъ душистаго вина, Катерина Андреевна принялась за чай.
— Точно во сн все, Глафира, — обратилась она къ своей наперсниц, которая стояла около стола, поджавъ руки.
— Именно словно во сн, золото вы наше! — запла Глафира. — Подхватили, посадили и увезли! Въ полонъ взяли, одно слово?
— Вдь это насиліе, разбой.
Глафира промолчала на это.
— Разбой, говорю, это, — повторила Катерина Андреевна.
— Да что же имъ длать то, барину здшнему, Скосыреву господину, ежели они столь сильно влюбимшись въ васъ, нашу красавицу? — проговорила Глафира. — Изъ-за любви то, солнце вы наше красное, и убійства бываютъ, и все. Любовь то, матушка, зла.
— Да я то его не люблю, я то не желаю его любви!
Глафира опять помолчала, подошла къ столу и тронула блую, какъ снгъ, тонкую камчатскую скатерть, съ вышитымъ на углу вензелемъ и гербомъ Скосырева.
— Богатство то какое во всемъ, Господи! — проговорила она. — Блье-ли, посуда-ли, — серебро-ли — на отличку все! Перинка, на которой вы почивали, изъ лебяжьяго пуха вся, одяло заграничнаго бархата, а въ дом, въ дом что, такъ уму помраченіе! Пока вы почивали, мн Матренушка все показывала. Ума помраченіе!.. Показываетъ, да и говоритъ: и все то, — говоритъ, — это твоей барыни будетъ, ежели она полюбитъ нашего барина. Увезетъ, говоритъ, онъ ее въ заграницу и заживутъ они тамъ, какъ принцы…
— Эта Матрена — клюшница, что ли? — спросила Катерина Андреевна.
— Никакъ нтъ-съ. Клюшница у нихъ Аксинья, она теперича въ Москв при барин, а Матренушка эта пвица была при покойномъ еще барин и теперича управительницей хора. Хоръ есть у барина то, изъ крпостныхъ двушекъ весь и все, говорятъ, красавицы на подборъ.
Катерина Андреевна наморщила бровки.
— Гаремъ тутъ у него, врод какъ у султана турецкаго, — замтила она.
