И всё же я щажу его. Не гружу проблемами. Просто знаю, как только он вернётся, ситуация наладится. А он мне так сейчас необходим.
– Всё тренировки, деда, – криво улыбаюсь и вру: – Тренер заставляет. Нужно быть в форме.
Потускневшие от возраста глаза дедушки смотрят внимательно. Считывают ложь.
Он видит внучку насквозь. И чтобы спрятать от него свою боль и безысходность, я, как котёнок, кладу голову на его подушку, примостившись рядом с плечом. Вдыхаю запах рубашки. Свежей, сегодня принесла и помогла надеть. Ещё от него пахнет лекарствами и домом. По щеке непроизвольно катится слеза.
– Ты сильная, Серафима, – произносит дедушка почему-то, в скупой ласке проводя рукой по моим волосам, – ты со всем справишься.
Слышу эти слова и не могу сдержать слёз. Они уже не украдкой, а ручьём текут из глаз.
Знаю, что за нами наблюдают соседи по палате. Прямо шоу для разбавления их серых будней. Но мне безразлично чужое внимание.
– Я устала, деда, – ною сквозь рыдания, – устала быть сильной.
Мне стыдно перед дедушкой. За слабость. За то, что не сумела скрыть от него, как мне худо. Как страшно. Как я боюсь его потерять, а вместе с ним надежду на то, что всё вернётся в прежнее русло.
Да, моя жизнь и до его инсульта не была похожа на сахар. Но я имела дом, хоть какой-то дом. И знала, что с Аней в порядке. Что её у меня не отнимут.
– Всё будет хорошо, дочка, – сказал он перед тем, как я ушла.
А сегодня, зайдя в палату, обнаружила пустую койку. Стояла с минуту и просто смотрела на неё. Его соседи отводили глаза.
Нет. Нет. Нет…
Губы скривились в гримасе боли.
Я обернулась и побежала в ординаторскую. Сердце стучало в груди, пульс бил по вискам, а мир вокруг поплыл.
– Где мой дедушка? Прокофьев Пётр Васильевич?
Его врач отвлекается от трапезы, полный раздражения.
– Мы пытались до вас дозвониться, но вы не брали трубку.
Я достаю сотовый. Да, есть пропущенные. Но я никогда не отвечала на неизвестные номера. Достали предложения от банков взять кредит.
– Где мой дедушка?! – повторяю снова, как заезженная пластинка.
– Он умер час назад. Во сне.
С губ сорвался сдавленный стон. Говорить не получалось. Скажу слово – и распадусь на атомы боли.
Я вышла с этажа и попала на лестничную клетку. Люди здесь почти не ходили. Присела на холодную ступеньку и заплакала. Навзрыд. Отчаянно.
Теперь мне совершенно не ясно, как жить дальше.
Отчим вот-вот вернётся. После больницы он зализывал раны у какой-то своей зазнобы. Очередной из многих. Даже на таких, как он, находились женщины с большим сердцем и ещё бо́льшим страхом одиночества. Стоило алкоголю ударить по организму, он принимал меры для восстановления здоровья. Но потом, видимо, ему у неё становилось скучно, и он возвращался.
Услышала разговоры спускающихся людей и поднялась.
Надо как-то выжить.
Среди пропущенных оказался и номер похоронного агентства. Дедушка, как и многие пожилые люди, откладывал деньги на свои похороны. А зная повадки отчима, хранил их у старого товарища.
Мне пришлось всё взять на себя. Организация похорон, выбор гроба. А его друзья пришли на выручку. Родственники не жаждали разделить мою ношу. Боялись, что попрошу помощи.
Я почему-то ждала маму. Хотя давно потеряла надежду её вновь увидеть. И уж тем более получить от неё поддержку в трудный момент. Но ведь это похороны её отца, а мне даже неизвестно, как ей о них сообщить. И всё же я ждала её.
Но вместо неё явился отчим. На поминки. Поесть.
Не имея возможности больше терпеть всё, что происходит вокруг, я взяла Аню за руку и вышла.
Я задыхалась там. Мне не хватало воздуха. Не было сил смотреть на гостей. Им есть о чём поговорить между собой. Вспомнить дедушку. Но я могла помянуть его только с Аней. Все прочие люди для меня чужие. Посторонние.
– Спичка, а куда мы идём? – раздаётся голосок сестры, пока я целенаправленно, против сильного ветра иду вперёд. Ощущаю, как холод студит пылающие щёки и глаза, что жгут слёзы.
– К речному вокзалу.
Там любил гулять дедушка.
– Холодно, Сер, – сводит бровки домиком, – может, не пойдём?
Попробовала заглянуть в внутрь себя. Понять, как вести себя дальше. Чего бы хотел дедушка? Явно не того, чтобы его младшая внучка простудилась.
Мы присели в кафе. Тёплом. Десерт один на двоих и чайник горячего чая.
– Как ты, Пирожок? – смахиваю пальцем мазок шоколада с нежной щёчки сестры.
Она пожимает плечами, елозя ложкой по «Праге».
– Я тебя больше всех люблю, Спичка, – поднимает вдруг на меня свои ясные глаза и неожиданно добавляет: – Даже больше мамы.
Моё сердце трещит по швам. Кровоточит.
– И я тебя больше всех на свете и в тысячу раз больше мамы.
Улыбается мне зубами, тёмными от десерта.
А на следующий день пришли органы опеки.
В доме, как назло, находился отчим.
Я попыталась представить, какой видят посторонние люди нашу квартиру. Обшарпанной. Грязной. Убогой.
Я убиралась в ней, но это мало помогало. Влажной тряпкой не приклеить обратно отодранные в пьяном угаре обои. Не вернуть на место ламинат. Не заткнуть капающую из крана воду.
Мы спали с Аней валетом на одном диване. Нас устраивало. А оказалось, так нельзя.
Но самое главное – смерть опекуна.
