Но на утро Маринов приказал свернуть лагерь. Вместо того чтобы описывать все по порядку, он решил объехать весь район, из множества обнажений выбрать самые характерные и изучить их как можно детальнее.
Так начался тысячекилометровый рейд по проселкам Поволжья.
Проезжая тридцать — сорок километров в день, Маринов бегло осматривал обнажения, заносил в записную книжку что-нибудь вроде:
«Крут. Яр хор. выраж. нижн. мел. Полезно изучить».
Затем садился в машину и ехал дальше.
Ирина не понимала этой бешеной гонки. Она потеряла нить рассуждений Маринова. И, хотя на каждом обнажении Ирина убеждалась, что Волжский вал совсем не похож на складку, она все еще не могла преодолеть в себе внутреннего сопротивления.
К концу месяца на карте появилась жирная черта — ступенчатый сдвиг был прослежен по всей области из конца в конец. Можно было приступить к подробному описанию.
В записной книжке Ирины появилась первая запись:
«Крыло наклонено к югу».
Маринов сразу возмутился:
— Почему «крыло»? У всякой складки два крыла. Где же вы видите второе?
— Может быть, писать «поднятие»? — робко спрашивала Ирина.
— А почему не «опускание»?
Ирина опускала руки. Как же писать?
— А ты пиши, как видишь, — посоветовал Григорьич, внимательно слушавший все споры.
И в походном журнале экспедиции появились странные записи:
«Я не знаю, как называется эта форма. Она имеет уклон по направлению к югу…»
— Может быть, назвать «моноклиналь»? — предлагала Ирина.
Она искала название, ярлычок. Ей все хотелось сначала разложить материал по полочкам, а потом уже изучать. А раскладывая по старым полочкам, она теряла своеобразие.
Маринову приходилось вмешиваться в каждую строчку, написанную девушкой, на каждом шагу твердить: «Ирина, это вы взяли из учебника! На местности этого нет».
У него росло раздражение против непонятливой помощницы, и раздражение кончилось взрывом.
Однажды Ирина записала:
«Уклон к северу один градус».
— Нет, к западу, — поправил Маринов.
Ирина послушно перечеркнула прежнюю запись и написала «к западу», потому что уклон в один градус — вещь неощутимая и здесь легко ошибиться. И тогда Маринов вспыхнул.
— Где же ваши глаза?! — закричал он. — Смотрите сами: ручей течет на север! Какой может быть уклон на запад? Я вам диктую ошибку, а вы равнодушно вписываете. Где ваше собственное мнение? Разве вы геолог, разве вы исследователь, вы просто писарь!..
Ирина расплакалась и ушла. Маринов, всегда терявшийся перед женскими слезами, сразу остыл. Он уже начал корить себя, что понапрасну обидел девушку, думал — не надо ли идти извиняться.
Но оказалось, что Ирина не обиделась. Она считала виноватой себя, приняла слова Маринова всерьез и плакала о том, что не оправдала надежд. Пять лет ее учили, и вот она оказалась тупой, непонятливой и никуда не годной.
Это было самое последнее столкновение между Мариновым и его помощницей.
Уклон в один градус, из-за которого вышел спор, сыграл решающую роль в истории экспедиции. Маринов обнаружил, что пласт, находящийся на ступени, полого спускается от обрыва к северу. Таким образом, рядом с обрывом получалось что-то вроде вздутия. Именно здесь могли быть водонепроницаемые своды, под которыми накапливаются нефть и газы.
Но вы уже отлично знаете это, потому что как раз краевые поднятия мы и искали все время на Лосьве.
Ирине казалось, что она вернулась из экспедиции совсем другим человеком. Она снисходительно вспоминала о самой себе до отъезда. Прежняя Ирина казалась ей нестоящей, даже глуповатой девчонкой. Она блуждала в тумане, вместо вещей различала неясные очертания, вместо слов слышала невнятный шепот, о чем-то догадывалась, но ничего не понимала ясно. Но теперь завеса рассеялась, и мир предстал перед ней во всем великолепии: отчетливый, многообразный и захватывающе интересный!
По пути в Москву Ирина все время думала об этом переломе и мысленно про себя готовила два отчета: один предназначался для матери, другой — для Толи Тихонова. Она хотела рассказать ему во всех подробностях о рождении новой Ирины.
Но Толя не дал ей говорить. Он мгновенно уловил суть дела, задал два — три вопроса и сказал, усмехаясь:
— Отчаянная голова этот Маринов. Прет напролом, ни на что не глядя. Чегодаеву придется переписывать весь первый том. У Геннадия Аристарховича тоже пострадает глав шесть.
— Но им нечего возражать. Все так ясно, — твердила Ирина.
— Ах, Ирочка, не надо быть наивной. Всегда найдется, что возразить. Фундамент платформы — сплошные потемки. Какой он там, в недрах, никто не видел. Выдумывай что угодно.
— Но я не выдумываю, я видела своими глазами, я фотографировала! — возмущалась Ирина.
А Толя посмеивался:
Ирина сердилась, а Толя смеялся. И на этом их споры кончались.
