— Мы одни, потому что мы первые, — сказал Маринов. — Самый первый обязательно должен быть один. Потом к нему присоединяются не первые.
— В том и беда наша, что вы никого не присоединили. Всё хотите сделать сами. Пустились в путь в одиночку.
— Я не пустился в путь, Гриша, меня послали.
— На фронте не посылают в разведку одну партию.
— Но может случиться, что только одна найдет штаб противника.
— Тогда она обязана доставить донесение, не имеет права погибнуть.
Маринов долго лежал молча. Потом сказал неожиданно:
— Дай топор.
— Что вы хотите, Леонид Павлович? Дров хватит. Нарубить еще?
— Я попрошу тебя сделать затес на сосне. Вот на этой большой, повыше.
Недоумевая, я выполнил его просьбу.
— А теперь нагрей острие в огне и выжигай на затесе: «Купол у порога. Выходы асфальта. Маринов. Гордеев».
Сырое дерево шипело, когда горячее лезвие прикасалось к нему. На белой древесине отчетливо выделялись корявые ожоги:
«Купол у порога. Выходы асфальта…»
Я знал: одинокие разведчики могут погибнуть случайно, но донесение должно быть доставлено.
Говорят, будто у людей, приближающихся к смерти, портится характер, и они становятся жадными, скупыми, сварливыми. Думаю, что это неверно. Скупым становится тот, кто был скуп в душе; эгоистом тот, кто-всю жизнь думал только о себе. Просто черты эти становятся явственнее, потому что у потухающего человека остается мало черт в характере, только самые главные. У него уже не хватает сил на многообразие и сложность. Люди становятся проще перед смертью.
Я слишком много видел умирающих на фронте и в госпитале после фронта. Я знаю, кто в жизни думал об имуществе, тот и умирал, лепеча о деньгах и тряпках. А кто жил для Родины, семьи, работы, тот и говорил, умирая, о Родине, семье, работе…
Мы с Мариновым умирали с голоду, умирали в прямом, не в переносном смысле. Мы теряли силы, у нас слабели мускулы и головы. Второстепенное отпадало, как шелуха, на него не хватало энергии. На себе, конечно, я не мог замечать, я говорю о Маринове. Был большой, сложный, многообразный человек с большими достоинствами и большими недостатками. Он был талантлив, но замкнут и неуживчив, умел учить и воспитывать, но черство, без тепла к людям, был честен и резок, в работе напорист, а с женщинами нерешителен, любил командовать и не умел подчиняться, гордился охотничьими трофеями и со вкусом коллекционировал книги. И вот все черты, привычки, вкусы, склонности свалились, как истлевшая одежда. Осталось одно, основное, самое главное — разведчик геологического фронта, несущий донесение.
На каждой стоянке Маринов брал топор и, сделав зарубку на самом заметном стволе, косыми нестройными буквами выжигал: «Купол у порога. Выходы…» Я смотрел на эти надписи и не думал о том, что нас, возможно, не будет, когда люди их прочтут.
На стоянках я валился без сил. Маринов дольше, сохранил способность думать. Деревянными пальцами он заносил в записную книжку заметки, такие же корявые, как те, что он выжигал на стволах. Он писал:
«Югорский кряж — это разлом третьего порядка. Здесь откололся дальний угол платформы. Он расколот на ступени, края их — разломы четвертого порядка. Они проходят у Старосельцева и Ларькина. На таких разломах надо искать нефть, цветные металлы, железные руды. Разломы четвертого порядка известны мало. Надо еще составить их карту для Европейской России и Сибири».
Я понимал — Маринов пишет завещание. Он оставляет в наследство мысли — алмазы, которые еще надо шлифовать… Мысли не вмещались в короткие фразы, Маринов пытался растолковать мне. Но я не хотел вдумываться. У меня была другая жизненная задача — дотащить его до Югры.
Однажды, на пятый или на шестой день, Маринов вручил мне записную книжку и сказал, пряча глаза:
— Нам надо разделиться, Гриша. Ты пойдешь вперед за помощью, а я подожду здесь. Топор есть, дров хватит.
— Нет! — сказал я. — Мы будем вместе.
— Один ты дойдешь быстрее. И дня через три пришлешь помощь. Это единственное разумное решение.
Я отлично понял — он предложил мне смотреть сквозь пальцы на самоубийство, вежливо называя его «разумным решением».
— Нет! — сказал я.
— Не забывайте, товарищ Гордеев, что я начальник. Я требую, чтобы вы ушли. Я приказываю вам доставить мою записную книжку! Выполняйте!
— Нет! — сказал я.
Будь у меня больше сил, я возражал бы многословнее. Я сказал бы, что никакая книжка не заменит живого человека, умеющего развивать замыслы, исправлять и даже отказываться от них, что нельзя спасать жизнь одного человека ценой жизни другого, что мы не имеем права сдаваться, ни один из нас, ради того, чтобы другому было легче. Но у меня не было сил спорить, и я сказал коротко:
