— Если ты гуманоид с другой планеты, то и я ведь сродни и тебе и другим гуманоидам, которых сейчас хотят обвинить в тяжких преступлениях.
— Дело не в этом, — сказал серьезно папа. — Давай рассудим, кому на Земле выгодны такие „инопланетные преступления“, как гибель „Конкорда“?
— Думаю, тем, кого не устраивала деятельность нашего Города-лаборатории, скажем, оптовым торговцам зерном, теряющим барыши при поставке продовольствия голодающим районам мира.
— Не только, не только… Это верная экономическая подоплека. Но есть еще и другая — общеполитическая.
— Какая связь между научным экспериментом и политикой?
— Прямая. Город, где люди отдают все, на что способны, получая для себя все, в чем нуждаются, пугает апологетов капитализма. Они готовы кричать о пропаганде коммунизма под флагом ООН. Теперь взглянем на наши события.
— На приезд комиссии, на исчезновение „Конкорда“?
— Легко понять, кому выгодно скрыть подлинные выводы комиссии. Если они отрицательны для Города-лаборатории, как утверждает Смит, то нет никакого смысла препятствовать их обнародованию. Но если они были положительными и почему-то их предварительно не передали по радио, то исчезновение членов комиссии позволило господину Смиту выступить как единственному свидетелю, который присутствовал на заключительном заседании комиссии. И он утверждает прямо противоположное тому, что устно передал Николаю Алексеевичу лорд Литльспринг.
— Значит, Смит?
— Конечно, именно господин Смит представляет и отстаивает интересы врагов Города-лаборатории. И ради этого задержался, не полетел, хотя на первый взгляд ему выгоднее скорее оказаться в Америке. Спрашивается, почему?
— Он отгородился дурной славой Бермудского треугольника, в районе которого исчез самолет, „преступлениями“ гуманоидов.
— Твоя задача не только реабилитировать воображаемых гуманоидов, но и разоблачить землян, отнюдь не воображаемых, по указке которых действовал Смит. „Иван Ефремов“ еще не отплыл. Полезно поговорить с самим Смитом, припереть его к стене. Возможно, вскроется прямая диверсия.
Я уже знала, что должна делать. И через некоторое время была на борту лайнера.
Смита я нашла в баре „Тени минувшего“, где он наверстывал упущенное за время пребывания в Городе Надежды и уже изрядно нагрузился. Быть может, этим объясняется его наглый тон, каким со мной он прежде не говорил. Или он уже считал себя недосягаемым? Преодолев отвращение, я обратилась к нему:
— Мистер Смит, я не успела узнать у вас, почему вы сочли нужным отправить на самолете багаж, не собираясь лететь?
— О мэм! Пустое! Не налить ли вам рюмочку? Женщинам с вашей наружностью очень идет, когда они сидят с рюмкой в руке.
— Позвольте мне заменить ее ручкой, которой я запишу ваши показания.
— Показания? Прикажете рассматривать нашу беседу как допрос? Вы забываете, что я уже в международных водах на борту зафрахтованного международной организацией корабля!
— Вы давно на международной территории. Но вам полезно вспомнить, что вы на борту советского корабля.
— Ага! Уже договорились с экипажем о попрании прав свободного журналиста? А международные соглашения? Я буду протестовать!
— Но почему вам не ответить на такой простой вопрос? Ведь я отвечала на все ваши вопросы, когда встречала вас.
— Пожалуйста, я отвечу. Я джентльмен. Но отвечу не „следователю“, а лично вам, мэм, в знак моего к вам расположения. Особого расположения, мэм! С вами я сам не свой! Эх, будь мы в другое время, в другом месте! Но теперь… прошу вспомнить, что мне удалось доказать вам, что я вовсе не трус. Мне это очень важно!..
— Вернемся к чемодану.
— Да, мэм, я отправил чемодан. Но это было уловкой.
— Уловкой?
— Какой же вы детектив, мэм, если не делаете вывода, что при виде моего чемодана улетающие успокоились. Время шло, „Конкорд“ уже нельзя было больше задерживать. На это я рассчитывал.
— Вот теперь ваши мотивы ясны. С кем же вы отправили свой чемодан?
— А! — махнул рукой Смит, выпивая залпом двойную порцию виски и сползая с высокого табурета. — С первым встречным. Ведь охотников получить наличные деньги, которых нет в обороте в вашем ледяном коммунистическом царстве, куда больше, чем вы воображаете.
— И все-таки. Как выглядел этот любитель наличности?
— Откуда я знаю? Я не заметил в нем никаких особенностей.
— Но диспетчер аэродрома заметил.
— Какая нелепица, господин прелестный сыщик! Какой судья поверит вам, если учтет, что диспетчер не может отлучиться от пульта, находящегося на большом расстоянии от самолета.
— Дело в том, что диспетчер был молодым парнем, плененным красотой Шали Чагаранджи, а она, ожидая вас, в волнении ходила около самолета. Диспетчер же любовался ею в бинокль.
— Даже это установили? Поздравляю.
— Не только это, но и то, что Шали Чагаранджи обрадовалась, увидев посыльного с чемоданом, а диспетчер рассмотрел и его.
— И что же? — с наглой улыбкой спросил Смит.
— Диспетчер увидел, что толстяк хромал и у него был подбит глаз. Так кто это был?
